— Без жалости, ребята! — кричал я. — Не трогать трибуна, но в остальном — без жалости! Убейте всех! Убейте само его дело! Убейте мятеж!

Помнишь это? Ты помнишь, я уверен. Помнишь ты и мостовые, красные от крови, и то, как яростно я рубил и резал. Я, уставший от проблем, воспринимал это как отдых. И, наконец, я мог отомстить Долабелле, выпустив кишки его дружкам.

В тот день мы положили столько народу. Я не считал, скольких убил я, зато получил колоссальное удовольствие от самого процесса. Все у меня перед глазами было красным до того, как я занес меч над тобой.

Ты смотрел на меня упрямо, оружие было выбито у тебя из рук (не исключено, что мной).

— Твою мать, Луций! — зарычал я. Я спрыгнул с коня, поскользнулся на крови и повалился назад, а ты машинально поймал меня за руку.

— Ты что делаешь? — спросил ты.

А я не знал. Я мстил Долабелле за то, что он спал с моей женой. Идеи его мне вполне нравились. Мы с тобой смотрели друг на друга, все вокруг стихло, слышались лишь стоны раненных и хлюпала кровь.

Какими алыми были камни, правда? Какой удивительный цвет на этом белом, пасмурном утре. Красным был и мой плащ.

Солдаты схватили Долабеллу и его ближайших союзников, а я сказал тебе:

— Вали отсюда, понял? Я тебя здесь не видел.

А ты ударил меня, Луций. И я, пьяный от крови и вне себя от ярости, пинками погнал тебя с Форума.

— Идиот! — говорил я. — Ты мог погибнуть!

Выживших сторонников Долабеллы, из тех, кто был посерьезнее, скинули с Тарпейской скалы, а ты в это время сидел дома. Но могло выйти и по-другому, правда? Ты мог умереть там гораздо раньше, умереть в самом начале резни. И это мучило меня еще долго.

Потом я пошел к Долабелле.

Я сказал:

— Молодец, Долабелла. Отличная работа.

На что Долабелла с улыбкой ответил.

— Я трибун.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь тебя убить?

После этого я сжал город в тисках военных патрулей. И, когда вернулся Цезарь, Рим представлял из себя жалкое зрелище. Перед возвращением Цезарь посетил бунтовщиков Кампании и легко и просто, своим удивительным волшебством, околдовал их, они стали ласковые и послушные, как телята. В Рим он прибыл уже весьма недовольный мною. Я попытался объяснить Цезарю, что Долабелла затевал мятеж, Требеллий говорил о своих любимых экономических аспектах, но Цезарь и слушать ничего не хотел.

Он вывел Долабеллу к народу и сказал:

— Вот человек, защищавший ваши интересы и не побоявшийся ничего. Истинная смелость многого стоит. Проблема долгов будет решена, но не таким радикальным путем. В силу юности этот человек допустил ошибку, однако он руководствовался своими представлениями о том, что правильно. И заслуживает прощения. Не заслуживает прощения та жестокость, с которой Антоний подавил этот мятеж молодых и смелых, словно сам не был когда-то таким.

Это Цезарь намекал на мою юность, проведенную в компании Красавчика Клодия и его Радикальных Ребят.

Я стоял красный и злой, скрежетал зубами.

Цезарь проявил к Долабелле милость, а со мной даже не поговорил толком, только бросил мне:

— Не всякий, кто хорош на войне, демонстрирует эти качества в мирной жизни.

Не стану спорить.

И тогда спорить я тоже не стал, потому что был вне себя от стыда.

Что касается Фульвии, знаешь, что она сказала?

— Ну теперь-то мы можем пожениться, Антоний?

А что касается Долабеллы, то повторю свои слова, сказанные Цезарю, когда Цезарь собирался назначить Долабеллу консулом на пару со мной.

Я сказал:

— Охуеть, я в полном восторге. Опиздинительная перспектива что-либо делать на пару с этой карликовой хуйней делает меня невероятно счастливым. Я сделаю так, как ты скажешь и то, что ты скажешь, но не уверен, что смогу сдержаться и не оторвать ему хер во время важных общественных работ.

Цезарь тогда вышел из курии и заседание сената было сорвано. Правда, потом, уже наедине со мной, Цезарь очень над этим случаем смеялся. Настоящая дерзость всегда его радовала.

Наверное, ты злишься на меня. Да, я помирился с Гаем и тут же поссорился с тобой. Как Солнце и Луна сменяют друг друга на небе, так и я всегда могу быть в мире лишь с одним из братьев, правда?

Кстати, будь здоров.

Твой брат, Марк Антоний.

После написанного: мне так жаль.

Послание четырнадцатое: Раны

Марк Антоний брату своему, Луцию, дабы в очередной раз говорить о себе и только о себе.

Здравствуй, братец! Никогда не могу удержаться от соблазна написать тебе что-нибудь, будто живому. И сейчас спрошу: как ты? И выражу надежду, что ты здоров. И хотя я знаю, что это неправда, мне становится легче, когда я думаю о тебе так.

Я пытаюсь разобраться, что я за человек. Моя детка проявляет к этой затее изрядную долю скепсиса. Она вовсе не верит, что кто-либо может с достаточной точностью ответить на этот вопрос.

Он сложный, признаю, но я вовсе не считаю, что решение найти невозможно. Однако согласен: поиск ответа сопряжен с некоторыми трудностями.

Проиллюстрирую тебе одним примером. Когда я был в гостях у моей детки в самый первый раз, мы отправились на охоту. Я умирал от любопытства, мне хотелось поглядеть, как загоняют гиппопотамов и крокодилов.