Читаем Марк Антоний полностью

Было жарко, и после знатного зрелища мы лежали на берегу Нила, тогда моя детка, чтобы развлечь меня, разморенного солнцем и вином, предложила некоторый разговор. Она спросила меня, каким человеком я себя считаю. Я перечислил ей несколько характеристик, которые полагал весьма примечательными и мне присущими. Среди них проскользнуло и слово "нежный" или "ласковый", я уже не помню.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

Я сказал, что говорю о своем отношении к женщинам. Моя детка вскинула брови и с улыбкой продемонстрировала мне синяки на своих запястьях.

— Свидетельства нашей ночи, — сказала моя детка.

Потом она бесстыдно приподняла подол платья, чем изрядно возбудила меня, и показала синяки на бедрах. Последовал час любви, а после него моя детка вернулась к начатой теме.

— Видишь, — сказала она. — Представления человека о себе часто бывают неверными. Ты стремишься быть нежным, но плохо контролируешь силу и слишком порывист. Выдаешь желаемое за действительное. Я могла бы опровергнуть все черты характера, которые ты приписал самому себе, Антоний, хотя я знаю тебя не так долго.

— Но почему? — спросил я, требуя себе вина и подставляя лицо нагоняемому слугами с опахалами воздуху.

— Наши представления о себе связаны с нашими желаниями и страхами, — сказала моя детка. — Но, в сущности, мы мало знаем о том, что мы за люди. Нам известно, чего мы боимся, и чего желаем, на этом все. Но мы не знакомы с сутью.

— Тогда ты, например, можешь сказать, что я за человек?

— Нет, я могу лишь подтвердить или опровергнуть что-либо. Но ты, как и всякий живущий, слишком изменчив и текуч. Постоянны лишь мертвые. Я могу сказать, у меня было достаточно времени, чтобы подумать над этим, что за человек мой отец. Нет, сказать — не то слово. Предположить. Не с точностью, но с некоторой уверенностью в том, что я уже не ошибусь. Впрочем, всегда могут открыться новые факты. Ты знаешь, что за человек был Цезарь?

О, она знала его прекрасно, и всю жизнь носила на себе отпечаток Цезаря. Сын — не все, что осталось ей от Цезаря, вся моя детка была пропитана им.

Она посмотрела на меня волшебными темными глазами, ее лицо безо всякого выражения, лицо богини с настенной росписи, вдруг озарила легкая, едва уловимая улыбка.

— Что за человек был Цезарь? — повторила она. — Прошу, удовлетвори мое любопытство, Антоний.

— Ты знаешь его, — ответил я растерянно. Она протянула руку и погладила меня по щеке.

— Мой милый и красивый бычок, — сказала она. — Я знала лишь Цезаря с Клеопатрой. Но ничего не знаю о Цезаре с Антонием. Просвети меня.

Прозвучало так, будто она снова предложила мне свое тело, хотя голос ее едва ли изменился: что-то другое, мимолетное движение губ, пристальный взгляд глаз, и вот — такое впечатление.

Я сглотнул слюну, снова желая ее любви, готовый для нее, но она отстранила меня, когда я подался к ней.

— Расскажи, — повторила она, снова улыбнувшись.

И я сказал ей:

— Цезарь был умным человеком. Умным, смелым, доблестным.

— Банальности, — сказала она. — Каким он был для тебя? Каким он не был больше ни с кем?

Я мог думать лишь о ее прекрасном теле и больше ни о чем. В египетской жаре мысли и без того медлительны и неповоротливы, а уж тем более сложно сосредоточиться, когда плоть берет верх над разумом.

Я некоторое время перекидывался пустыми словами с самим собой, пока не нашел нужного.

— Со мной Цезарь был очень мягким.

Я поспешно добавил:

— Это не значит, что он не был мягким с другими.

— Нет, — сказала моя детка. — Все правильно. Продолжай.

— Он многим прощал многое. Но со мной — со мной это было главным. То, сколь многое он позволял мне. Рядом с ним я чувствовал себя расшалившимися ребенком, избалованным, очень избалованным.

Тогда я ляпнул первое, что показалось мне достаточно точным, но теперь я думаю, что был, несомненно, более чем прав.

Да, Цезарь всегда был со мной мягок и прощал мне столь многое, что это всех вокруг злило, и возбуждало ненависть ко мне большую, чем даже мои собственные действия.

Однако, после эпизода с Долабеллой, да и моего, честно говоря, из рук вон плохого управления Римом в его отсутствие, мы отдалились. И в этом был виновен не Цезарь, а я.

Я испытал стыд, что не слишком мне свойственно, и стыд этот заставил меня надолго исчезнуть из общественной жизни. Цезарь не изъявлял такого желания, но и не препятствовал мне. Что, после некоторого попустительства, я принял за отвержение.

Цезарь не предложил мне участвовать ни в африканской, ни в испанской кампаниях, хотя там я мог послужить куда лучше, чем здесь, в Риме, и я, сгорая от стыда, решил, что более ему не нужен.

Я все время спрашивал Фульвию:

— Ты думаешь, он меня ненавидит? Ты думаешь, все меня ненавидят?

— Даже я тебя ненавижу, — говорила Фульвия. — У тебя был такой прекрасный повод взять власть в свои руки, а ты упустил его, глупец. Но это ничего, вам, Антониям, многое сходит с рук — такова ваша порода. Так что, я подожду. А пока мы должны пожениться.