Читаем Марк Антоний полностью

Но уже на следующий день, в более приличное время, ко мне пришел Луций Требеллий, коллега-трибун и противник Долабеллы. Требеллий тоже был моим товарищем, хотя я и относился к нему куда более спокойно, чем к Долабелле. Он был скучным и спокойным человеком с постным, но добрым лицом. В основном, мне нравилось его лицо — приятно смотреть на хороших людей. Даже если внутри они не такие — добрые глаза подкупают.

Так вот, Требеллий сказал мне, что все предложения Долабеллы, которые он, Требеллий уже не сомневался, сделал — это экономическое самоубийство.

— Антоний, — говорил он. — Если простить людям все долги, арендаторы не дополучат деньги. А значит, их недополучим мы. Антоний, ты и сам потрепал богачей, пощипал их состояния, и теперь, если мы их добьем, они никогда не поддержат Цезаря.

— Ну и пусть, — сказал я. — Кого вообще волнуют судьбы богатых людей? Бедные — вот что главное. Эти люди — земледельцы, эти люди — армия, эти люди — ремесленники. А кто такие богатые? Кучка прохвостов, умудрившихся проглотить все достояние Республики?

Требеллий вздохнул.

— Все не так просто, Антоний.

— Ты хочешь еще спаржи?

— Да, пожалуйста. Антоний, послушай меня, это важно.

— Просто я хочу еще спаржи.

— Не сомневаюсь. Послушай, все непросто. Мы должны поддерживать баланс. Во всяком случае, до возвращения Цезаря. Богачи — это сенат.

— И что? — сказал я. — Цезарь диктатор, полномочия всех этих ребят урезаны.

— Временно! Но их нельзя урезать навсегда.

— Это еще почему? Может, Цезарь хочет построить новый мир.

— Может, но он не прислал нам его чертежей. Долабелла молод и глуп, но ты…

— Не моложе, зато еще глупее?

Требеллий пропустил мои слова мимо ушей.

— Ты должен понимать, что меньше всего нам нужен экономический коллапс. Я знаю, сейчас непростые времена, и мы постараемся смягчить долговые обязательства. Но мы не можем действовать резко. Справедливость существует лишь в вакууме, жизнь же диктует нам правила, которым мы не можем не подчиниться. То, что хочет сделать Долабелла — безумие.

И все в таком духе. Требеллий ходил ко мне каждый день, и все зудел и зудел одно и то же. А я рассказал тебе о планах Долабеллы, и ты вскричал, что это здорово.

— Этого же хотел Публий! — сказал ты.

— Думаешь о том же, о чем и я!

— И этого хотел Клодий!

— Да мне похер, чего он там хотел.

Тут я слукавил, а ты скривился. Потом ты бросился обнять меня.

— Брат, будь добр, ты должен поддержать его. Бремя долгов тягостно для народа в эти страшные времена. Люди могут остаться без дома, без денег, их семьи будут голодать! Ты можешь стать спасителем.

Хорошо, когда в тебя верит какой-то хрен с горы с мразотной мордой, однако еще лучше, когда в тебя верит твой собственный младший брат.

Словом, все было уже практически решено, но, как ты знаешь, не все политические решения продиктовываются политическими мотивами.

Я вдруг стал замечать, что Антония повеселела. Обычное ее равнодушие ко всему и скепсис по отношению к мирозданию сменились смешливым, озорным настроем. Она прихорашивалась, часами вертелась у зеркала, часто улыбалась.

И стала отказывать мне в постели.

А как-то раз, вернувшись поздно ночью, я не застал Антонию дома. Хорош я, правда? Сам набрался и трахнул свою Фульвию, а не найдя дома законную жену пришел в ярость.

Стыдно тебе за меня? И мне, и весьма.

Так вот, когда она попыталась тайно вернуться домой, я перехватил ее.

— Где это ты была, любимая? — спросил я.

— Не твое дело, любимый, — ответила она в привычном тоне. Но потом вдруг увидела, что я действительно зол.

— Что? — в темноте ее глаза блестели. — Я думала ты не вернешься. Трахала Эрота.

— Я серьезно.

Она нахмурилась, потерла щеку, и мне вспомнилось, как она сделала так, когда Долабелла плеснул на нее вином. Это не доказательство, правда? Но мне мгновенно вспомнились все взгляды, которыми они обменивались, когда Долабелла бывал у нас дома.

— Ах ты шлюха, — сказал я задумчиво. — Ни хера себе ты шлюха! Вот это да!

Даже с восхищением сказал.

Антония попыталась прошмыгнуть у меня под рукой, но я поймал ее за ворот столы и вернул на место.

— Стоять, — сказал я. — Ты трахалась с Долабеллой, да?

О, смешно же играют с нами боги. Вот и я почувствовал себя на месте Клодия. Правда, вряд ли Долабелла был так же целомудрен с моей женой, как я с женой Клодия.

Впрочем, я ведь вернулся от Фульвии, и от меня все еще пахло ею.

Хорошая мы парочка.

Антония смотрела меня спокойно, как и всегда, словно бы ей все равно. И я думал, что так и будет, мы снова поиграем в нашу любимую игру, она скажет:

— Да, конечно, я трахалась с Долабеллой, я всех твоих друзей перетрахала. Даже мертвых.

И я пойму, по одной этой интонации, что ходила она куда угодно, хоть за зельем к старухе, но не к Долабелле. Ее взгляд говорил об этом, но — всего секунду.

Антония расплакалась впервые на моей памяти и ударила меня.

У нее получалось не очень хорошо, во всяком случае, неярко — из глаз потекли слезы, а выражение лица почти не изменилось. И вдруг она крикнула:

— А ты думал, мне все равно?!

Я опешил:

— Что?