— Ну и как? Повеселились? — сквозь рыдания крикнула я. — Иди, веселитесь дальше! И оставьте меня, ради бога, в покое!

— Что ж, спасибо, — с видом оскорбленной невинности произнес папа, качнувшись. — Ты испортила мне день рождения.

Конечно, старая и мудрая, я отреагировала бы по-другому. Конечно, не было бы никакой истерики и рыданий, я «разрулила» бы ситуацию элегантно и так, что все остальные почувствовали бы себя облитыми. И папа получил бы по полной программе. Но в семнадцать лет я не была старой, я не была мудрой, я была ещё почти подростком, остро воспринимающим всякую ерунду. И для меня ехидное хихиканье брата, радость всех гостей и громкий хохот Мурочки во все ее крупные тридцать два зуба, обрамленные алым ртом, означали унижение и глубокое неуважение, даже презрение. И только так.

Тем не менее, несмотря на иногда происходящие мелкие неприятности, моя жизнь стала лучше, прежде всего потому, что спокойнее. Вопреки закону природы, требующему от молодого организма постоянного стремления к кипучей деятельности, желания куда-то рваться, покорять вершины, добиваться успеха, я молила об одном: дайте мне покоя, не выковыривайте меня из норки, позвольте вести размеренную жизнь с простыми радостями бытия и безо всяких там взлётов-падений. Поменьше людей, толп, никаких экзаменов, проверок, минимум давления на психику... Работа секретарём редакции в этом смысле полностью меня устраивала. Я — маленький, но нужный человек, честно делающий свое дело. Ко мне хорошо относятся окружающие, взрослые журналисты, им нравится со мной болтать, иногда выпендриваться перед открывшей рот, внимающей им девочкой. Хотя бывало, что я вступала в жаркие споры, и это забавно, но со мной спорили, то есть вполне видели во мне равноправного собеседника.

— А почему ты не пишешь заметки? Разве ты не собираешься на журфак? — спрашивали меня порой.

— Не-а. Не собираюсь, мне и так хорошо, — искренне отвечала я.

Я не была комсомолкой, а потому являлась головной болью молодой журналистки Иры — секретаря комсомольской организации газеты. Иногда она, очень даже симпатичная девушка, подбегала ко мне в очередной раз, чтобы наброситься с вопросом:

— Когда же ты будешь вступать? Меня в райкоме заели уже.

Я опускала глаза и виновато бормотала:

— Я ещё не чувствую себя готовой, Ирочка!

— Ох, Катька, ну тебя! — сдерживая улыбку, она убегала по другим комсомольским делам.

Однажды Ира вошла в кабинет, где был мой рабочий стол, с крайне серьёзным видом и плотно прикрыла дверь:

— Я вот о чём подумала... Ты не вступаешь никак... Может, ты... баптистка? — последнее слово она произнесла шепотом.

Ой, как я смеялась!

— Почему именно баптистка? — сквозь смех спросила я. — Почему не буддистка, например?

Ира опять чертыхнулась и исчезла. Больше не приставала: не знаю, может, ей удалось убедить райком комсомола, что я — буддистка? И те плюнули? В любом случае, Иру оставили в покое. А она — меня.

По вечерам дома мы смотрели с Шуриком телевизор или валялись на кровати и читали книжки. Мне было хорошо. Покойно. Я перестала болеть...

Иногда мы ходили в студенческие компании Шурика, я веселилась «по программе», то есть так, как все: выпили, погалдели, потанцевали, потравили анекдоты и разошлись. Для меня это всё было не интересно — ни уму, ни сердцу. Отбывала номер. Особенного удовольствия я не получала, но и противно мне тоже не было. Ребята были для меня сероваты, впрочем, такие же, как и мой муж. Но его я всё ещё любила...

С моим братом и его женой мы не общались «пара на пару», поскольку они этого совершенно не хотели. Мы стремительно отдалялись друг от друга, и больше всех разделяла нас, как я теперь понимаю, моя мама. Она всегда так старательно подчеркивала разницу между ними и нами, так противопоставляла великолепную Мурочку и моего сверхумного брата, к тому времени уже собиравшегося поступать в аспирантуру, нам с мужем, секретарше и студенту-троечнику, что дружить с нами, наверное, для них было бы просто неприлично. Да и не любили они нас, что там говорить. Сказать честно? Я переживала...

Часто мы с Шуриком ходили в кино, иногда в театр. Просто гуляли по Москве. Шурик учился кое-как, но зарплату на своем ЗИЛе получал. И у меня была зарплата. Часть денег мы, естественно, отдавали родителям на наше прожитьё, а на оставшуюся часть развлекали себя, как могли. Жизнь вошла в какую-то вполне приемлемую для меня колею.

Немного о двоюродных родственниках

Мамочка не была единственной дочкой у своих родителей, в их семье ещё были младшие брат и сестра. Впрочем, почему — были? Они и есть, дай им бог здоровья на сто лет. Сестра с мужем и сыном (то есть моим старшим двоюродным братом) до середины 80-х жила на Украине, пока их не перетащила в подмосковкую Балашиху одна очень энергичная девушка Лёля, москвичка, лучшая подружка Мурочки, на которой женился мой двоюродный брат Лёвка в середине 80-х.