Читаем Малинче полностью

И тут, неизвестно почему, в какое мгновение и по какой причине, в темаскале, до этого погруженном в полумрак, вдруг стало светло, как в яркий солнечный день. Ощущение было такое, словно само слово «Кетцалькоатль» зажгло этот теплый, не режущий глаза свет. В тот день Кортес впервые услышал так много о главном из богов индейцев и вынужден был признать, что в его воображении сложился целостный, не лишенный изящества и достоинства образ этого божества. Малиналли объяснила испанцу, чем этот бог отличается от остальных богов. Кетцалькоатль являл собой соединение несоединимого: крылатый змей — это единство того, что парит в небесах, с тем, что пресмыкается на земле.

Малиналли и Кортес посмотрели друг другу в глаза. В каменной пещере вновь опустилась тишина. Каждый читал во взгляде другого что-то свое, тайное, и в то же время глубоко родственное тому, что чувствовал и вспоминал в этот миг сам. Веки Кортеса задрожали, и он ощутил накатывающую из глубины черепа боль в глазах. Он вынужден был отвести взгляд от черных бездонных глаз Малиналли, которые излучали и безграничную печаль, и любовь, и жажду отмщения.

Кортес спросил:

— Ну и что же великого совершил этот змей в перьях? Почему его почитают как самого важного из богов? Посмотреть, как его изображают в ваших храмах, — так это скорее черт или демон, а не божество.

Заставить Кортеса замолчать можно было, только заговорив самой, не давая ему вставить и слова. Малиналли призвала на помощь все свое красноречие и продолжала рассказ:

— Сначала мы — люди — были разбросаны по всей Вселенной. Мы были пылью, которая парила в пространстве, там, где все — это ничто. Там ветер — ничто, вода — ничто, огонь — ничто, земля — ничто, человек — ничто, и само ничто тоже вечно остается ничем. Кетцалькоатль собрал нас, придал нам форму, вложил в нас жизнь и душу. Он сотворил нас — наши глаза из звезд, наш разум из великого безмолвия, которое он вдохнул нам в уши; у солнца взял он то, что стало нашим главным источником пропитания: мы называем эту частицу небесного светила маисом. Каждое кукурузное зерно — это маленький осколок зеркала, в котором отражается солнце. У кукурузы цвет жизни, она питает нас и наполняет жизненной силой нашу кровь и плоть. Кетцалькоатль — бог. Наши души и наш разум едины в нем.

Малиналли протянула Кортесу большую глиняную чашу с водой, в которой плавали распаренные благоухающие лепестки цветов. Она предложила испанцу освежить тело и снова заговорила:

— Когда же Кетцалькоатль принял человеческий облик, он был мудрейшим из мудрейших — верховным жрецом и правителем священного Тольяна.

Малиналли прервала рассказ, чтобы плеснуть воды на раскаленные камни в углу темаскаля. От них тотчас же пошел густой, горячий, будто бы проникающий под кожу пар. Даже шипение вскипавшей на камне воды казалось здесь, в темаскале, ласкающей слух музыкой. Кортес был готов расспрашивать Малиналли дальше и дальше. Миф о Кетцалькоатле был не только красивым, увлекательным, но и, быть может, даже полезным. Это знание, подумал он, может ему пригодиться. С неподдельным любопытством он попросил:

— Расскажи мне о том времени, когда царствовал Кетцалькоатль.

— Те времена, когда Кетцалькоатль, приняв человеческое обличье, правил в Тольяне, были самыми счастливыми для моих предков. Над большими городами возвышались огромные храмы. Драгоценные камни — жадеит, кораллы и бирюза — украшали стены самых обычных домов. Люди пользовались предметами из белых и желтых металлов. Выбирали их по красоте и твердости, а не по тому, какой из них стоит дороже. В достатке было у людей и редких морских раковин — тех, что усиливают звуки и позволяют услышать далекое пение. Головные уборы и одежды, украшенные яркими перьями самых редких птиц, были доступны каждому. Какао и хлопка хватало всем — самого лучшего какао и самых лучших хлопковых тканей любых цветов. Богата была фантазия Кетцалькоатля-творца. Он любил изобилие и щедро даровал его людям. Однако ему этого было мало. Он искал и никак не мог обрести самую главную ценность в жизни — самого себя. На древнем языке тольтеков «Кетцалькоатль» означает «Тот, кто ищет самого себя».

— Ну и что же случилось с ним дальше? — спросил Кортес.

— В один прекрасный день он перестал искать себя во всем сущем, во всем, что было им создано. Он не устоял перед искушением, поддался соблазну или, как сказал бы ты, согрешил и позорно бежал.

— Что же он сделал? Украл? Убил кого-нибудь? — расспрашивал Кортес.