– Небо было такое голубое, – говорю я.

Отец кивает.

– В тот день ты убил своего первого фазана.

Я ничего не отвечаю. Я не помню, чтобы убивал фазана. Я выстрелил, но промахнулся. Отец разозлился. Он вырвал у меня ружье и сказал…

– Слышал, ты хочешь стать священником, – продолжает он, и я забываю о том дне, когда мы пошли на охоту. Откуда он это знает? Интересно, а мама знает? – Я счастлив, Питер. Очень. Мы оба рады за тебя. И гордимся тобой.

Он наклоняется ко мне, и лунный свет, льющийся через окно, падает, освещая, на его лицо. Он выглядит таким, каким я его помню, но кажется немного… нечетким. Размытым. Я закрываю глаза и открываю их. Вот он снова нормальный. По его освещенному луной лицу пробегают тени. Его глаза – как черные озера.

– Ты всегда был умен не по годам, – говорит он, но его губы не двигаются.

Я пытаюсь заглянуть в темные впадины его глаз, но они бездонны. Я знаю, что если буду слишком сильно всматриваться, то провалюсь в них и буду падать вечно.

– Ты мне снишься, – понимаю я. – Ты мертв. Застрелился, а потом сгорел.

Он ничего не отвечает, но, когда лунный свет снова ложится на лицо, молодая кожа кажется темной и словно покрытой чешуйками. На меня смотрят белки глаз без век. Его губы почернели и обуглились.

– Когда я увидел, как умирает твоя мать, то понял, что попаду в Ад, – говорит он. – Словно… подо мной что-то открылось. Огромная, холодная бездна. И я понял, сразу, черт возьми, понял: что бы я ни делал, как бы ни старался все исправить…

Он придвигается ближе, дергаясь, сопя и хрипло дыша. Я чувствую запах дыма и горелой плоти. Почерневшая рука ложится мне на колено, оставляя на белом одеяле угольно-черные следы.

– Я бы всегда стоял над этой пропастью, Питер. Над этой глубокой, ужасной тьмой.

– Папа…

– От нее не было бы спасения, – устало говорит он. – Никогда. Она бы появлялась за каждым поворотом, таилась бы под каждой моей кроватью. И ждала. Ждала, пока моя душа покинет тело и упадет, упадет в эту бездонную пропасть, пока не окажется по ту сторону.

Он поворачивается ко мне, и я снова вижу белки его глаз без век, зубы цвета лунного серебра и обугленную кожу; он придвигается ближе, и я отшатываюсь от него в ужасе и отвращении. От него несет могилой. Гнилым мясом.

– Поэтому я дал тьме то, что она хотела, – говорит он. – Я скормил ей свою душу.

Как бы жутко он ни выглядел, какая-то часть меня ужасно хочет дотянуться до него. Обнять и прижать к себе еще раз. Я так сильно по нему скучаю. Но в глубине души я знаю, что это невозможно, поэтому молю, как делал, когда был малышом, о том, чего у меня никогда не будет.

– Но разве ты не любил меня? – спрашиваю я. – Не хотел остаться… ради меня?

Отец не отвечает. Его что-то отвлекает, и он оглядывает комнату, как собака, учуявшая запах, словно слышит звуки, которых я не слышу или не могу услышать. Когда он снова смотрит на меня, то кажется потерянным.

– Той ночью у меня мелькнула мысль, не забрать ли тебя с собой. – Его обугленная рука тянется к моему лицу, и я инстинктивно отшатываюсь. Кажется, он этого не замечает. – Знаешь, я видел тебя. Видел, как ты подглядывал. Если бы я как следует поразмыслил… черт, думаю, я так и сделал бы. Да, я уверен в этом. Я должен был забрать тебя с собой. Сначала тебя, затем себя. Как тебе такое? Но в тот момент я не мог ни о чем думать…

Он с силой бьет себя по голове. Его голос напоминает щебень, звук скребущегося кирпича. У меня мурашки бегут по коже. Когда он берет меня за руку, мне хочется закричать. Ладонь у него ледяная. Его лицо тоже меняется, становится бесформенным. Глаза лопаются и вытекают из глазниц. Губы отслаиваются, а зубы блестят в оскале. Тело трясется, с рук сходит плоть, обнажая кости. На голове отслоился кусок кожи, и я вижу белую кость черепа.

– Когда ты станешь священником, Питер, – говорит он этим ужасным голосом, – ты придешь на мою могилу? Ты благословишь землю, в которой я похоронен, помолишься о моей бессмертной душе? – Пока он выплевывает эти невнятные, будто покрытые слизью слова, его тело размягчается на глазах, издавая гортанные звуки, разжиженные и осклизлые. – Молись о моей душе, Питер, ибо я страдаю. Я во тьме, сынок. Здесь так темно.

– Папа, – говорю я дрожащим голосом, весь мокрый от пота, живот у меня скрутило от страха. – Я скучаю по тебе.

– Молись обо мне, Питер…

– …Я так скучаю по тебе и по маме…

– Ты благословишь землю? Помолишься о моей душе? Простишь меня?

– Папа, пожалуйста, не надо.

Но он опустил глаза вниз на колени и плачет. Громко и судорожно всхлипывает. Его тело разлагается, разваливается на куски у моих ног. Он подается вперед и направляет дулом вверх дробовик, зажатый между колен.

– Скоро увидимся, правда, Питер? Да, думаю, мы скоро увидимся.

– Папа!

Он зажимает дуло оголившимися зубами, поворачивается ко мне спиной и нажимает накурок.

– НЕТ!

Его черный затылок взрывается. Меня окатывают теплые брызги изорванной плоти, костей и мозга.

Я просыпаюсь в комнате, залитой светом.

<p>47</p>

Питер с криком просыпается, а Дэвид стонет.