– Наконец, наступает ночь, когда вы больше не можете этого выносить, – тихо продолжает он. – Вы помните, отец? Той ночью вы решили, что больше не хотите слышать звуки, доносившиеся из спальни матери. Слишком ужасные звуки. Ваше воображение рисовало безумные картины, так? И вы решили, что больше не хотите представлять себе, что там происходит, а хотите увидеть все своими глазами.

Итак, той ночью вы тихо, как паук, прокрались из своей спальни по коридору. Затаились у дверей в комнату матери и слушали стоны, скрип кровати и остальные звуки. Вы знали, что они не заметят, если вы возьметесь за ручку и чуть-чуть приоткроете дверь… и заглянете в щель. Так вы и сделали. И все увидели, правда, Иеремия? Вы не отрывали глаз.

Голос Бартоломью становится тише, он почти шепчет в повернутое к нему лицо Пула.

– И что вы сделали потом? Сбежали! – кричит Бартоломью, и все мальчики начинают смеяться, некоторые даже подскакивают от неожиданности. – Прибежали назад в свою комнату, забрались в кровать, натянули на голову старое потрепанное одеяло и начали молиться. И вы молились, отец Пул, как усердно вы молились своему ничтожному Богу, чтобы он избавил вас от этого воспоминания, навсегда стер эту картинку из памяти, чтобы вы больше никогда не чувствовали такого ужасного стыда! Не чувствовали такой жгучей ненависти к своей матери, как в тот момент. Помните, отец?

Отсмеявшись вместе с остальными, Бартоломью ждет, когда все успокоятся. И когда наконец становится тихо, он шепчет на ухо Пулу, как любовник, как змей-искуситель:

– Вы помните, о чем молились?

Бартоломью хватает Пула за подбородок, разворачивает его голову, их глаза встречаются.

– А я помню. Помню, словно это было вчера, – говорит он, его вкрадчивые слова полны ненависти. – Вы просили Бога забрать у вас глаза, не так ли? Просили его забрать глаза, потому что больше не хотели этого видеть.

Бартоломью выпрямляет спину, положив руки на колени, и качает головой.

– Какая ужасная просьба из уст ребенка. Даже не просьба, а мольба. Но, как я уже говорил, ваш Бог – слабак. Ваши глаза все еще при вас, это очевидно.

Бартоломью встает. Он засовывает кинжал за пояс брюк и отходит от кровати.

– Но мой бог… мой бог не слабак, отец Пул.

Какое-то время он смотрит в никуда, просто в пространство.

– Тедди, – наконец говорит он, и рой в голове Джонсона неистово гудит. – Выполни детское желание отца Пула, хорошо? Забери его глаза.

Джонсон переводит взгляд с мальчика на Пула. Отчаяние, ярость и боль борются в нем за то, кто возьмет верх, но внезапно миллионы голосов выкрикивают команду, которая эхом отдается в голове, проникает в кровь, овладевает телом.

Он облизывает сухие, потрескавшиеся губы и делает шаг к кровати Пула.

Старый священник в ужасе смотрит на него.

– НЕТ! – кричит он. – Джонсон, прошу тебя, остановись!

Джонсон наклоняется над кроватью, обхватывает его хрупкую голову огромными лапищами и прижимает большие пальцы к векам священника.

– Простите меня, отец… – бормочет он, путаясь в словах, как путаются бессвязные мысли у него в голове.

– НЕТ! Нет, нет, нет, нет…

И когда Джонсон погружает большие пальцы все глубже и глубже ему в глазницы, Пул начинает кричать, этот животный вопль полон неизбывной боли и отчаяния.

Рой в голове Джонсона радостно поет.

<p>46</p>

Я просыпаюсь во тьме.

Я не помню, как ложился спать, наверное, случайно задремал. Неразумно, учитывая обстоятельства. Но Дэвид и Эндрю здесь, так что я знаю, что все под контролем. Дети в безопасности, о них заботятся.

И все же странно, что все лампы в спальне погашены. Мы должны быть начеку, сохранять бдительность. Мне нужно встать. Поговорить с Эндрю. Выяснить, что происходит, как долго я спал.

– Питер, ты проснулся.

Я поворачиваюсь на голос, звучащий в изножье кровати. Там сидит мужчина. Плотная тень, полная раскаяния.

Я сразу же узнаю его.

– Папа?

Лунный свет, проникающий через окно, освещает часть его лица. Он выглядит здоровым и невредимым. Молодым. Он улыбается мне.

– Привет, сынок.

Я оглядываюсь по сторонам: интересно, видит ли кто-нибудь еще моего отца. Мне хочется вытряхнуть их из кроватей и закричать: «Смотрите, все! Смотрите! Это мой папа!»

«Я не сирота! – гордо сказал бы я. – Не один в этом мире».

– Ты помнишь… – Моя узкая койка чуть прогнулась под его весом.

Я сажусь и прислоняюсь спиной к стене. Я чувствую, как холодный воздух проникает через окно рядом, слышу, как свистит и стонет крепчающий ветер.

Рассеянно отмечаю, что началась метель.

– Помню что?

Отец опускает глаза, словно размышляя. Он издает смешок. Приятно видеть его счастливым, видеть, как он улыбается. Как раньше.

– Как мы с тобой впервые пошли на охоту, – говорит он. – Тебе было… сколько? Лет семь? Ты тогда совсем худющий был. Я дал тебе ружье и спустил собаку. Фазаны вылетели из кустов, как искры из костра.

Он поднимает к потолку мечтательный взгляд. Это одно из немногих наших общих приятных воспоминаний.

– Ты выстрелил из ружья и чуть на задницу не хлопнулся, – смеется он, и я смеюсь вместе с ним.