И вдруг мне приходит неожиданная мысль; прорвавшись сквозь все преграды и буравя сознание, она нашептывает ужасное пророчество:

Ты его убил.

<p>45</p>

Приглушенный голос долетает словно издалека. Как будто сквозь несколько слоев ткани.

– Проснись, брат Джонсон. Проснись сейчас же. Сегодня ночью у нас куча дел.

У Джонсона нет желания просыпаться. Он не хочет открывать глаза, возвращаться к ужасной реальности. К засасывающему чувству вины за то, что он натворил.

И за то, что еще сделает.

– Это не просьба, Тедди. ПРОСНИСЬ.

– Ты убил его! Ты сошел с ума!

Пул? Да… отец Пул. И другой… мальчик.

Но он не мальчик. Уже нет.

Приказ нельзя игнорировать. Медленно и осторожно Джонсон открывает глаза.

Вернее… один глаз.

Второе веко не слушается.

Его взгляд упирается в пол, видит несколькопар ног. Низ кровати. Его зрение… нарушено. Он понимает, что лежит на боку и что дела у него совсем плохи.

– Убил его? Нет, отец, – говорит мальчик. – Встань, Джонсон. Покажи ему. Покажи ему нашу силу.

Жужжание в его мозгу, которое стихло на несколько благословенных мгновений, зазвучало в десять раз громче, чем прежде. И так громко, что он вздрагивает и при этом чувствует – нет, слышит – свое лицо.

Оно шуршит, как бумага, от него исходит вонь, которую он не может объяснить… и тело его не слушается.

Как бы то ни было, рой отдает ему приказ, и он подчиняется.

Джонсон приподнимается. Сначала опирается на локти, затем садится. Комната выпрямляется, и он видит несколько мальчишеских лиц. Бартоломью смотрит на него сверху вниз широко раскрытыми глазами. Огромные зрачки делают их совершенно черными. Остальные – среди них Сэмюэл, Джона, Терренс – внимательно наблюдают. Кто-то выглядит настороженным.

Кто-то напуганным.

Хорошо.

– А теперь, Тедди, встань.

Джонсон встает, и ему приятно видеть, что он выше всех этих детей. Тех самых, которым он сейчас служит. Он смотрит сверху вниз на Пула, некогда великого диктатора, а ныне всего лишь слабого старика с раненой ногой, прикованного к постели. Священник смотрит на него с ужасом, смешанным с отвращением.

Из любопытства Джонсон поднимает руки, чтобы осторожно ощупать свое новое лицо. Как бы оно ни пострадало, ему не больно. Лицо слегка покалывает, как будто по другую сторону какой-то тонкой нервной мембраны, сдерживающей натиск, огромное количество боли ожидает освобождения. И эта мембрана (в глубине души он откуда-то это знает) может легко лопнуть. Исчезнуть.

И вся эта боль хлынет в его сознание. И поглотит его.

Возможно, даже убьет.

Тем не менее ему любопытно. Он ощупывает свои щеки, нос, подбородок. В некоторых местах он ощущает тугую горячую кожу, и, несмотря на мембрану, при надавливании кончиками пальцев ему становится больно, совсем чуть-чуть. Как при уколе тонкой иглой. Кое-где он нащупывает ткань, как будто его лицо местами покрыто кожей, а местами мешковиной, которая была на нем, когда… когда…

О БОЖЕ.

Застонав, он поднимает дрожащие руки еще выше и продолжает ощупывать. Дотрагивается до глаз. С тем, который он может открыть, все в порядке. Он видит нормально. Работает.

А второго больше нет. На его месте впадина, заполненная сморщенными тканями. Расплавленными хрящами. Он стонет громче, распухший язык бесполезно ворочается во рту.

– Успокойся, Тедди. – Бартоломью внимательно следит за ним. – Все в порядке, – добавляет он с искренней детской улыбкой. – Мне даже кажется, что так намного лучше. Что думаете, ребята? Намного лучше.

Мальчики смеются. Даже те, кто боялся, теперь улыбаются. Остальные кивают, делая вид, что согласны.

Джонсону нет до них дела. Он проводит рукой по голове. Нащупывает клочки жестких волос, но большая часть черепа покрыта такой же туго натянутой кожей и грубой обугленной тканью, что и лицо. На ощупь все сморщенное и горячее. Кое-где кожа потрескалась и увлажнилась. Скорее всего, это кровь.

Он вытягивает руки по швам, закрывает глаза и делает глубокий вдох.

Я больше не хочу это терпеть, думает его умирающая часть.

Он пускает рой насекомых в сознание, и рой жадно поглощает его, не оставляя ни вины, ни сомнения, ни боли.

Он словно в раю.

Когда он снова открывает глаз, его зрение возвращается в норму.

Бартоломью удовлетворенно улыбается и поворачивается к Пулу.

– Видите, отец? Разве вы можете с нами тягаться?

Пул отрывает взгляд от Джонсона и переводит его на ребенка, сидящего в ногах его кровати.

– Чего ты хочешь?

Бартоломью пожимает плечами.

– А чего все хотят? Я хочу жить. Хочу брать. Убивать. Дышать зловонным воздухом. Смеяться. Быть свободным. Вы держали нас здесь как своих пленников, отец. Наказывали нас. Делали нам больно.

Язвительная усмешка исчезает с лица Бартоломью. Впервые Джонсон чувствует, что мальчик злится.

Это его пугает.

– Но теперь все иначе.

– Давайте продырявим его этой штукой.