Ему становится весело, потому что уже не так больно, как раньше. Не так, как было вначале. Сейчас его мозг как вата. В онемении. Чем бы ни были заняты насекомые, строят ли гнездо для своего многочисленного роя, кусают или жалят его в наказание за неподчинение или за посторонние мысли, они больше не влияют на него, как раньше.

Ему все равно.

Однако он все равно подчиняется. Он слушает приказы, когда они поступают. Позволяет волнам шума проходить сквозь него, давить на него и мучить, потому что теперь он может это вынести.

И неплохо с этим справляется.

В темном потайном чулане его разума, в том месте, куда не могут проникнуть мухи, прячется частичка его самого. Как в чулане из его детства, только теперь он не боится темноты, а рад ей. Темнота означает безопасность. Означает, что у него осталась нить воли. Нить здравомыслия.

Та его часть, что прячется в темном чулане, в образе ребенка, которым он когда-то был, слышит жужжание насекомых за тонкой дверью и гадает, не является ли это прибежище частью их плана. Или Бартоломью и его миньоны не знают о существовании чулана и ребенка, скрывающегося внутри.

Он думает, что не знают.

Он замечает, что Бартоломью как-то странно, осуждающе на него смотрит. Джонсон с трудом сглатывает, принимает в себя рой и оставляет ребенка. Пусть ждет в потайном месте.

– Я слушаю, – бормочет он, сомневаясь, что слова, которые выговаривает обожженными губами и распухшим языком, кто-то сможет разобрать.

Бартоломью задерживает на нем взгляд и кивает.

– Хорошо.

Остальные мальчики сидят вместе на закоптившихся скамейках. Бартоломью, встав рядом с алтарем, читает им проповедь о тьме. Канделябры с зажженными свечами снова стоят на своих местах. Джонсон застыл чуть в стороне; позади Бартоломью, образуя своеобразный центр композиции, лежит Пул, продолжая что-то бормотать и стонать.

– Когда придет время, – говорит Бартоломью громко и четко, как священник, читающий в воскресенье страстную проповедь об искуплении, – мы уйдем отсюда. Поблизости есть другие места, до которых можно легко добраться. Там мы отдохнем и найдем пропитание.

– Например, ферма Хилла, о которой мы все знаем, – говорит Саймон будничным голосом, словно они обсуждают вовсе не план убийства, а дружеский послеобеденный визит. – И прислуга с кухни живет поблизости, правда, Джонсон?

Джонсон ничего не отвечает, но детям все равно. Они не обращают внимания на него и Пула, этих бывших взрослых, которые теперь стали их игрушками.

– Абсолютно верно, Саймон, – говорит Бартоломью. Он внимательно всматривается в лица собравшихся в часовне, своих последователей. – Но какое-то время мы поживем здесь. К счастью, в приюте полно припасов, нам их хватит, чтобы переждать метель и суровую зиму.

– Теперь не так много голодных ртов, как раньше, – выкрикивает Сэмюэл, и остальные смеются.

Бартоломью улыбается.

– Но когда придет время, – продолжает он, повышая голос и требуя внимания, – мы уйдем. Нам многое предстоит сделать.

– В город? – спрашивает Иона, постукивая по подбородку кончиком мясницкого ножа со следами запекшейся крови на лезвии.

– Да, – отвечает Бартоломью. – В город. Но! – Он поднимает палец, и Джонсону кажется, что эти мальчики больше не похожи на мальчиков.

Они похожи на зверей. Нетерпеливых и кровожадных. Голодных.

На волков, думает Джонсон, игнорируя болезненные уколы роя насекомых. Они похожи на гребаных волков.

Бартоломью поворачивается и снова смотрит на Джонсона. Когда он говорит, то не сводит глаз с его бесформенного лица, хотя обращает свои слова ко всем.

– Но сперва надо закончить дела здесь, – тихо говорит он и обнажает зубы в ухмылке.

Мальчики встают почти одновременно.

Они больше не смеются, их игривое настроение улетучилось. Теперь они готовы убивать, и да поможет Господь тем, кто повстречается им на пути.

– Мы закончим свою работу до восхода солнца.

<p>49</p>

Вскоре после возвращения Джонатана разгорелся спор.

Поводом послужило известие о том, что брат Джонсон помогает другим.

Эндрю эта новость очень не понравилась. Он хочет немедленно покинуть относительно безопасную спальню, спуститься вниз и проверить, все ли в порядке с Пулом, а затем выяснить, насколько правдивы слухи о Джонсоне.

Дэвид и я в кои-то веки на одной стороне. Мы оба понимаем, что это ужасная идея. А с точки зрения Дэвида еще и эгоистичная.

– Вы не можете уйти! – возмущается Дэвид, как мне кажется, слишком громко. Я не хочу, чтобы он разбудил спящих.

Мы уходим и продолжаем разговор в дальнем углу спальни, как можно дальше от кроватей. А Джонатан и Финнеган тем временем несут вахту у заблокированных дверей.

– Вы единственный взрослый, который у нас остался. Единственный священник, – говорит Дэвид, пытаясь убедить Эндрю не покидать нас. – Если Питер хочет взять ответственность за дюжину детей – это его право. Но вы попросту не оставляете нам выбора.

– Дэвид, прошу тебя, попытайся понять. Я должен проведать отца Пула. Я просто не могу бросить его в опасности.

– Мы тоже в опасности, черт вас возьми! – огрызается Дэвид.