Моя рубашка загорается на спине. Я вскакиваю на ноги, задерживаю дыхание, шарю по деревянной стене в поисках окна, которого не могу найти. Которого, возможно, больше не существует.

У меня вспыхивают волосы. Кожа на голове горит и шипит. Я чувствую запах своей горелой плоти и начинаю кричать. Глаза лопаются и вытекают из глазниц, обгоревшая кожа отваливается кусками. Я падаю, и пламя пожирает меня до костей…

* * *

Я просыпаюсь, часто дыша. В горле пересохло. Во сне я сбросил постельное белье с кровати и весь взмок от пота. Я делаю долгие, глубокие вдохи, наслаждаясь прохладным воздухом. Ощущением жизни.

В спальне темно, но серебряный лунный свет просачивается сквозь окна, заливая все мягким смутным сиянием.

– Кошмар приснился?

Я удивлено ахаю, оборачиваюсь и вижу рядом с собой Саймона.

Он нависает над моей кроватью.

Смотрит на меня сверху вниз, склонив голову на бок. На лицо ему падает тень, глубокая, как бездна.

Я сглатываю и киваю.

– Как обычно, – говорю я.

Все знают, что мне снятся кошмары; я страдаю от них с того дня, как умерли мои родители. Когда я только приехал в приют, священники были этим глубоко обеспокоены, но постепенно с моими ночными страхами смирились, и теперь даже другие сироты не обращают особого внимания, когда я с криком просыпаюсь, хватаясь за горло или проклиная ночного визитера, лица которого я никак не могу вспомнить.

Саймон трогает мой лоб холодными пальцами, гладит вспотевшие волосы.

– Хочешь стакан воды? Я принесу.

В эту минуту мне ничего так не хочется, как выпить воды… но у меня никакого желания просить о чем-то Саймона. Сейчас он не тот друг, которого я помню. Честно говоря, меня от него мутит. От прикосновения его холодной руки к голове по коже бегут мурашки.

– Я в порядке, – говорю я, стараясь скрыть отвращение в голосе. – Возвращайся в кровать.

Саймон делает шаг назад, и на его пустое лицо падает лунный свет. Моя мать называла его светом мертвецов.

– Ты всегда был добр ко мне, Питер, – говорит он, не шепотом, но так тихо, что только я слышу эти слова. – Я этого не забуду.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто молчу.

Саймон поворачивается к окну и смотрит в ночь.

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как тень пробегает по его лицу, как будто что-то пересекает поток лунного света. Что-то пролетает снаружи мимо окна, быстро и бесшумно.

Я хочу заговорить, закричать, спросить его о том, что, как мне показалось, я видел… но слова застревают у меня в горле. Я оцепенел от ужаса.

Возможно, Саймон почувствовал мой страх. Он поворачивается и улыбается мне.

Его зубы словно из серебра, глаза – черные пуговицы.

– Спокойной ночи, Питер, – говорит он. – Сладких снов.

<p>32</p>

Эндрю сидит сразу за алтарем, слева. По другую сторону алтаря заняли места отец Уайт и брат Джонсон. Стул Пула, стоящий рядом с Эндрю, пустует. Сам Пул, стоя за маленькой кафедрой, обводит взглядом обращенные к нему лица сирот.

– Как верующие в Господа, – торжественно произносит он нараспев, – мы не боимся жала Смерти. Как и рождение, она лишь часть жизни, дарованная нам Иисусом Христом, и начало нашей вечной…

Эндрю витает где-то далеко отсюда. Он рассеян, опустошен. Обрывочные мысли приходят и уходят, он не может ни на чем сосредоточиться. Мучимый тревогой, чтобы отвлечься, он переводит взгляд на алтарь. Его накрыли красным гобеленом, который когда-то давно висел в вестибюле, но много лет назад, когда надстроили второй этаж и лестницу, был отнесен в кладовку. На большом старом пыльном полотне изображена то ли Тайная вечеря, то ли сцена охоты; трудно сказать, поскольку некогда яркие краски давно выцвели и расплылись. Кроме того, в кладовке над ним потрудились мыши и насекомые, и ткань сильно истрепалась. Эндрю считает, что его давно следовало выбросить вместе с остальным духовным хламом, хранящимся в огромном церковном шкафу.

Однако алтарь нужно было чем-то накрыть, так что старинный гобелен пригодился.

Несмотря на все усилия служителей, за которыми Пул присматривал лично, смыть всю кровь со светлого дерева алтаря и пористых половиц не удалось. Они драили и оттирали несколько часов, а страшные пятна по-прежнему напоминали о том, что лежало здесь еще вчера, о том, что висело на кресте, приколоченном к стене у Эндрю за спиной. Символ спасения души человеческой низведен до простого мясницкого крюка. Он вздрагивает от этой мысли, распрямляет и снова скрещивает ноги, пытаясь сосредоточиться на проповеди Пула.

– …меня печалит, что юный Бэзил не поделился со мной тем, что его мучило. Или с отцом Уайтом, или с отцом Фрэнсисом. Мы все находимся здесь ради вас, дети. Мы выслушаем и поможем, если вы отчаялись и нуждаетесь в наставлении на путь истинный…