Никто из мальчиков не говорит ни слова и не встает. Эндрю еле слышно нервно покашливает. Вопрос Пула сбивает его со счета, но ему кажется, что нескольких мальчиков не хватает. Нужно будет проверить, а пока он опять переводит взгляд с детей на двойные двери. Тень исчезла, но он ждет, что щель снова потемнеет, чтобы убедиться, что за дверьми действительно кто-то есть.

И что он там делает?..

Он вспоминает о Бене и Бартоломью, сидящих в яме. Интересно, они еще живы? Или замерзли до смерти? Вмерзли в почву, как корни мертвых деревьев. И тогда их придется выкорчевывать и очищать от земли.

Понадобятся еще гробы…

Эндрю отгоняет эту мысль. От напряжения он на грани истерики. Надо молиться. О себе. О силе. Ему нужно поспать!

– Я хочу сказать несколько слов.

Эндрю поднимает глаза, и на мгновение все его переживания улетучиваются. Он улыбается. Нежное тепло растопило черный лед, застывший у него в груди. Это, конечно, Питер. Добрый, обходительный мальчик, которого он воспитал. Мальчик, который однажды встанет рядом с ним в рясе священника.

Втайне Эндрю надеется, что, если на то будет воля Божья, они с Питером когда-нибудь будут руководить приютом Святого Винсента. Его греет эта мысль.

Первое, что я сделаю, думает он, улыбаясь, когда Питер подходит к алтарю, это засыплю эту ужасную яму. Дни средневековых пыток уйдут в небытие.

Когда Питер подходит к кафедре, Пул хлопает его по плечу и отходит в сторону. Эндрю в нетерпении выпрямляется. Он забывает о зловонии, доносящемся из гроба, о разлагающемся трупе Бэзила. Его занимает только Питер.

И поэтому он забывает пересчитать детей и больше не следит за игрой теней, которые снова выросли за дверьми часовни.

<p>33</p>

Не знаю, зачем я вызвался выступать.

Я ничего не готовил, не планировал.

Но больше никто не берет слова, а сказать нужно. Во всяком случае, мне так кажется. Как ни странно, хотя за время моего пребывания в приюте это не первая смерть воспитанника, единственные похороны, которые приходят на ум, это похороны моих родителей. Я был так мал, что едва помню, как все происходило. В памяти сохранились отдельные фрагменты: скорее чувства, чем зрительные образы. Я помню каких-то незнакомых мужчин, которых я боялся. Эти же мужчины повели меня на кладбище, где священник произнес речь над двумя холмиками земли. Было очень холодно. Почти все время я дрожал.

Помню, как мне было грустно от того, что я не попрощался с родителями. Не видел их тел.

Хотя, как мне сказали, смотреть было особо не на что.

И потом, когда все было кончено, меня увели прочь. Мелькали незнакомые лица. Звучали резкие голоса.

Я отчетливо помню ощущение, что я никому не нужен.

Два дня спустя я оказался в приюте Святого Винсента, и Эндрю проводил меня до моей кровати. Он показался мне таким старым, настоящим взрослым, но теперь я понимаю, каким молодым он был. Шли годы, а он будто становился моложе по мере того, как я взрослел. Странное изменение перспективы, которое в конечном итоге привело к тому, что мы стали друзьями. Мысль о том, что мы, священник и сирота, стали настоящими друзьями, кажется мне странной. Я не знаю, то ли он из-за этого кажется молодым, то ли я чувствую себя старым.

Пул слишком сильно сжимает мое плечо, и я киваю, думая о Бэзиле и о том, что хочу сказать.

Я лихорадочно подбираю слова.

И наконец нахожу их.

– Я знал Бэзила около трех лет, – начинаю я, скользнув взглядом по лицам своих братьев. – С того дня, как он появился в приюте Святого Винсента.

Я оглядываю часовню, стараясь избегать зрительного контакта. Меня нервирует, что все на меня смотрят. Некоторые улыбаются, некоторые выглядят грустными. Кто-то ухмыляется, как будто сердится на меня или ему противно. Я делаю вдох и смотрю в одну точку на дальней стене, лишь бы не видеть выражения их лиц, приятные и не очень.

– Когда он впервые к нам приехал, то был совсем худеньким, одна кожа да кости. – Я издаю смешок, хотя в этом нет ничего смешного. – Он… как вы все знаете, когда его нашли, он буквально умирал с голоду. Напуганный маленький ребенок, брошенный, как многие из нас.

Кто-то кашляет, и я замечаю, что некоторые мальчики нетерпеливо ерзают. Им скучно. Я понимаю, что нужно поскорее закругляться.

– Помню, он как-то рассказывал мне, что на улице ему приходилось есть что придется. Но это помогло ему выжить…

Пул слева от меня прочищает горло. Я поворачиваюсь к нему и вижу, как он вскидывает брови.

– Простите, – шепотом говорю я и снова сосредотачиваюсь на точке на дальней стене.

– Я хочу сказать, что он был стойким. Выносливым. А еще добрым. Он был не самый здоровый ребенок. Всегда кашлял, и из носа у него текло…

Кто-то начинает смеяться, и я стараюсь не смотреть на Пула.