Я оглядываю соседние столы и вижу угрюмые лица, сосредоточенные на еде.

Не знаю, в чем дело – то ли в моих расшатанных нервах, то ли в недостаточном питании, то ли в усталости, но когда я оглядываю комнату, то вижу не только мальчиков, но и мелькающие тени. Они скользят от мальчика к мальчику, прячутся по углам, ложатся на колени, на столы, на плечи.

Я моргаю и тру глаза. За что мне такое проклятье? Почему мне мерещатся призраки и скачущие тени? На меня накатывает ужас, который медленно карабкается вверх по позвоночнику, словно жирный паук, пытающийся добраться до моего уставшего рассудка и проскользнуть внутрь, завладеть им. И от этого хочется плакать.

Протерев глаза костяшками пальцев, я замечаю, что Саймон, сидящий через три стола, наблюдает за мной. Рядом с ним этот гнусный Иона. Два его новых друга, Терренс и Сэмюэл, сидят напротив него, спиной ко мне.

Я машу ему рукой. Но вместо того, чтобы помахать в ответ, он делает нечто странное.

Показывает мне язык.

Ненормально длинный и черный.

Я отворачиваюсь и возвращаюсь к остаткам еды, которая выглядит несъедобно и больше напоминает отходы – гнилая зелень, заплесневелый картофель. Мне нехорошо. Происходит что-то неправильное. Что-то не так, и мне кажется, что смерть Бэзила не причина этого, а результат.

И со мной что-то не так.

– Что вообще здесь происходит? – нечаянно вырывается у меня.

Дэвид слышит и кивает.

– Не знаю, друг. Но если бы речь шла о танцовщице в кабаре, то я сказал бы, что до сих пор мы видели только юбки. Ножки еще впереди.

Я откладываю вилку и смотрю на него, чувствуя, как все снова приходит в норму. Глаза Дэвида широко раскрыты. Он глядит на меня с притворной невинностью.

– И что тебе известно о танцовщицах в кабаре?

Он хмыкает, и этот звук – бальзам для души.

– Ты же у нас святой, помнишь? А я грешник. И горжусь этим.

Он засовывает кусок картофелины в рот, корчит гримасу и говорит с набитым ртом:

– Как думаешь, картофельные глазки должны хрустеть на зубах?

Секунду мы пристально смотрим друг на друга, и оба разражаемся смехом.

Это единственный человеческий звук под этими сводами.

<p>30</p>

Наша небольшая библиотека – мое любимое место в приюте.

Изначально это была часть часовни, ее стены сложены из такого же голубовато-серого камня. Высокий сводчатый потолок декорирован массивными дубовыми балками. Окно всего одно, и мне до него не дотянуться. Днем солнечный свет, проходя сквозь него, окрашивается в малиновый и синий – цвета картинки, нанесенной на стекло: ангел-хранитель в синей королевской мантии, расправив белоснежные крылья, взирает на нас с кроваво-красного неба. Ночью стекло становится непроницаемо черным, как пустое зеркало.

Пол выложен из того же гладкого камня, что и в вестибюле, и это придает библиотеке средневековый вид. В дальних концах овальной комнаты – две тяжелые деревянные двери из темного дуба, скрепленные грубыми черными железными заклепками. Одна дверь ведет в часовню, другая – в коридор, куда выходят комнаты священников. Стены увешаны высокими полками из того же темного дерева, что и двери, и заставлены сотнями томов. Книги из некоторых секций могут брать все, включая мальчиков. Однако большинство из них предназначено исключительно для священников, но, если они понадобятся мне для занятий, я тоже могу их брать.

Единственное, что мне не нравится в библиотеке, это картина, висящая между двумя книжными шкафами, – изображение ада, написанное на огромном холсте. Ее обрамляет вычурная позолоченная рама, которая выглядит отталкивающе роскошной, учитывая слишком выразительный, жестокий и мрачный сюжет.

На картине, которую, как однажды сообщил мне Эндрю, написал один из священников-основателей приюта Святого Винсента, детально изображены демоны, заставляющие людей страдать, на фоне безрадостного, пылающего пейзажа. Демоны, вооруженные копьями, мечами и кинжалами, толкают обнаженных, похожих на трупы людей в огненное озеро. Демоны – темнокожие бесы с шипастыми хвостами, но лица у них почти ангельские. Из-за этого контраста они выглядят даже более кощунственными, чем если бы у них были рога, они дико вращали желтыми глазами и скрежетали зубами.

Эта картина столько раз снилась мне в кошмарах, что я сбился со счета. Хотя тогда я был маленьким и более восприимчивым к подобным вещам. Я никогда не рассказывал об этом Эндрю, опасаясь, что он запретит мне бывать в этой части библиотеки, предназначенной только для священников. Я бы себе этого никогда не простил.

В общем, это ужасная, отвратительная картина. На протяжении многих лет я пытался разузнать о священнике, который ее написал, но Эндрю либо и сам не знает, либо этой страницей приютской истории он не интересовался и рассказывать ему нечего.

Сейчас, когда я сижу здесь, картина влияет на мое настроение, завладевает мыслями. Мне приходится заставлять себя отвести от нее взгляд, сосредоточиться на уроках.