– В общем, он был моим другом. Нашим другом и нашим братом. – Я не знаю, что еще сказать. Позади себя я чувствую тяжесть его тела, которое лежит в гробу и ждет погребения. Я еще раз окидываю взглядом лица и в смятении замечаю, что несколько ребят в задних рядах о чем-то шепчутся. Мне кажется, что говорят они явно не о Бэзиле, и меня переполняет гнев.

И вдруг раздается стук в двери часовни. Меня охватывает волнение. Слышали ли остальные этот звук? Или он лишь плод моего воображения? Я выжидаю, прислушиваясь…

Опускаю взгляд на потертую кафедру, раздраженный и подавленный, и скомкано заканчиваю свою речь.

– Перед едой он всегда молился святым, – говорю я, не поднимая глаз. – Я знаю, что они ждут его на небесах.

Я киваю Пулу, дав понять, что закончил, покидаю кафедру и спешу обратно на свое место. Я стараюсь ни на кого не смотреть. Когда я сажусь, ловлю взгляд Эндрю. Он улыбается мне, и меня немного попускает. Но все равно сижу, понурив голову. Мне хочется, чтобы это поскорее закончилось.

Пул возвращается на свое место. Он не утруждает себя вопросом, хочет ли высказаться кто-нибудь еще. Он знает, что в этом нет смысла.

– Господь всегда присматривает за нами, дети. Защищает нас. – Его глаза блуждают по рядам, и я смотрю в пол, избегая его взгляда. Наконец он закрывает глаза. Я следую его примеру. Я рад темноте и тому, что эта ужасная церемония подходит к концу.

– Помолимся.

В темноте у себя внутри я представляю лицо Бэзила. Вспоминаю, как он смеялся. Я размышляю о дарованной ему жизни и молюсь за его вечную душу.

Тяжелый стук в дверь часовни прерывает мои мысли.

Словно сотни разъяренных душ колотят в них кулаками, требуя впустить их.

Я открываю глаза, и в царящей суматохе не вижу, кто на меня нападает. А потом становится уже поздно.

<p>34</p>

Когда раздается стук в двери, Эндрю вскакивает на ноги.

Джонсон, всегда начеку, уже шагает по проходу навстречу прервавшему церемонию звуку.

Несмотря на шум, Пул продолжает читать молитву; то, что он повысил голос, – единственное подтверждение того, что он вообще слышал стук. Мальчики ерзают на своих местах и во все глаза наблюдают за Джонсоном, который, пыхтя, направляется к дверям часовни.

Подойдя, он толкает их.

– …Святой Отец, благослови нас всех…

– Тут заперто! – кричит Джонсон, перебивая благословения Пула, словно это бормотание нищего попрошайки во время пожара.

Эндрю видит, как Джонсон снова и снова наваливается на двери, и на него мало-помалу накатывает паника.

Двери не поддаются.

Джонсон колотит по ним и яростно орет:

– Ублюдки! Откройте двери!

Эндрю морщится от этого ругательства и инстинктивно смотрит на Пула, который, кажется, наконец-то прервал молитву.

Из вестибюля доносится смех. Тот, кто смеется, стоит вплотную к дверям, с той стороны. В этот момент Эндрю понимает, что, хотя он так и не сосчитал всех детей, его интуиция не подвела и правильно оценила количество присутствующих.

Нескольких человек определенно не хватает.

Половина ребят вскочила со своих мест и со злорадными ухмылками наблюдает, как Джонсон колотит в тяжелые двери кулаками.

А тем временем Саймон повернулся спиной к дверям, как будто ему не интересно, что там, за ними. Он невозмутимо стоит в проходе, глядя на Пула, и протягивает к нему руку.

На предплечье у него глубокие порезы. От запястья до локтя пролегли алые полосы.

В другой руке он держит большой нож.

– Отец, посмотрите, что я наделал, – говорит он. – Вы мне поможете?

Поразительно, но отец Уайт первым оказывается рядом с мальчиком. Он встает перед ним на колени, хватает раненую руку, осматривает порезы.

Эндрю слишком поздно замечает, как изменился взгляд Саймона. Он больше не встревожен и не напуган.

Он в ярости.

Прежде чем Эндрю успевает предупредить старика, проклятия Джонсона достигают апогея. Эндрю, переводя взгляд с окровавленной руки Саймона на Джонсона, колотящего в двери часовни, едва ли замечает, как два мальчика, смеясь, пробегают по проходу мимо отца Пула.

Проследив за ними, Пул видит, как они опрокидывают один из больших канделябров.

– Мальчики! – одергивает он их, но все вокруг пришло в движение. – Мальчики, – повторяет он, но уже не знает, к кому обращается.

Воздух прорезает влажный гортанный крик, и Эндрю быстро переключает внимание снова на Саймона и отца Уайта. Саймон вонзил нож в горло священника. Выпученные глаза старика похожи на вареные яйца. Кровь хлещет из раны, Уайт выскальзывает из рук Саймона и падает навзничь на пол.

– Нет, – бормочет Эндрю. – Нет…

Он говорит так тихо, что его никто не слышит. Он знает, что нужно говорить громче, кричать, отдавать приказы. Но он в ступоре и захлебывается словами. Он делает шаг вперед, зная, что должен помочь отцу Уайту, должен вытащить нож из горла священника, но тут же останавливается как вкопанный, разинув рот.

– О Боже.

То, что разворачивается перед его глазами, просто невозможно. Настоящий кошмар.