Читаем Лживый век полностью

Реанимация разрозненных фрагментов былого величия и культурного расцвета, представленных в соответствующей интерпретации агитпропом, порождала в душах осоветченных людей, помнящих старую Россию, противоречивые чувства, среди которых преобладала глубокая скорбь от невосполнимых утрат. Как можно любить родину, многажды униженную, обесчещенную, оплеванную? Такой родине можно лишь сострадать. Но, ни в коем случае нельзя выказывать это сострадание, потому что оно реакционное и, тем самым, преступное. Чтобы выжить в сложившейся системе социальный отношений (в дальнейшем просто «система»), следовало забыть о том, что культурный слой оказался под толстым наносом ила, который образовался вследствие революционного половодья и последующего кровавого становления оккупационного режима. Нужно было смириться и с тем, что полностью разгромлена русская православная церковь, а святоотеческое наследие подверглось тотальному осквернению и изощренному поруганию. «Аристократия», «благородство», «дворянская честь», находились в черном списке запрещенных понятий. А «праведность» или «предприимчивость» были занесены в раздел непотребных и соседствовали с непечатными крепкими выражениями. Следовало воспринимать коряво написанные или кое-как вытесанные произведения социалистического реализма, как единственно допустимую и возможную данность. Подстать этим произведениям были и люди, пребывающие на высотах власти: неказистые, невзрачные мужички, косноязычные, с грубоватыми замашками, не способные подняться на высоту деяний, присущих историческим личностям, но сумевшие все общество опустить до своего уровня — уровня хамов, доносчиков, карателей, надзирателей и фанатичных боевиков.

Чтобы сохраниться в советском обществе, русскому человеку необходимо было как-то сжиться с этой новой реальностью, а не горевать по своей исконной родине, истерзанной и вывернутой наизнанку — следовало просто-напросто забыть ту опоганенную родину с ее погостами, стертыми с лица земли, с ее плеядами гениев, преданных забвению, с ее женщинами удивительной красоты превращенными в рабсилу. Необходимо было постоянно приветствовать или как-то иначе выражать свои симпатии насильникам и убийцам, причем, с превеликим почтением обращаться к ним, как к своим «отцам-командирам». Необходимо было окончательно и бесповоротно забыть ту старую родину или публично признать ее отсталость и замшелость, и вымучивать из себя радость по поводу пребывания в первом государстве рабочих и крестьян. Это государство простирало свои заботы на каждого советского человека, но и в любой момент могло потребовать немалых жертв.

Этот житейский диссонанс присутствовал в душах многих людей, которые продолжали считать себя русскими, но вынужденно применялись к советской действительности. Собственную память они порой воспринимали как наказание, как врожденный порок, от которого не могли избавиться ни через каторжный труд, ни посредством алкоголя. Этот диссонанс не замедлил обнаружить себя, когда произошло крупномасштабное столкновение фашисткой Германии и коммунистического Советского Союза.

Миллионы красноармейцев откровенно не хотели гибнуть за советское государство и живое божество, воссевшее в московском кремле, и охотно сдавались на милость победителя. Двукратное преобладание Красной армии в численности войск, а также в количестве самолетов, танков и артиллерии над вермахтом скоротечно обернулось позорным разгромом. От пятимиллионной Красной армии к концу 1941 года едва ли осталась ее десятая доля. И только крепкие морозы несколько остудили пыл захватчиков. Победоносное шествие немецких войск длилось около полугода.

Как и в «октябре» 17-го, в оглушительных победах вермахта сказывался эффект внезапности, парализующий волю к сопротивлению. Но огромное значение играла и неприязнь широких социальных слоев населения СССР к коммунизму. Хорошо известно, что прибалты или «западенцы» (жители аннексированной «советами» у Польши территории) встречали войска вермахта, как своих освободителей. На оккупированных фашистами областях России обнаружилось изрядное количество жителей, готовых к активному сотрудничеству с новыми властями: собирались сельские сходы, создавались отряды полиции, выбирали старост, бургомистров. Со временем открылись церкви, которые не успели разрушить воинствующие безбожники: появились священники, дьячки, пономари и певчие. Репрессии обрушивались, в первую очередь, на коммунистов и евреев, а в наспех оборудованных концентрационных лагерях, от голода и холода ежедневно погибали тысячи военнопленных.