Читаем Лживый век полностью

Традиционные представления о родине у человека закладываются с раннего детства, с колыбельных песен и сказок, рассказанных любящими родными людьми, с обрядов, в которых ребенок так или иначе участвует только потому, что произрос в данном краю и в данной семье. Случается, что и в традиционном обществе сирота растет без родительской опеки, лишен теплоты общения со своими братьями и сестрами. Его тиранят чужие люди, предают закадычные друзья, а любимая изменяет с другим… Печать несчастливости ложится на лицо такого бедолаги, делает его сумрачным или угрюмым. Не нужно думать, что именно такую судьбу приготовило советским людям зловредное государство. Конечно, нет. Просто у советского человека изначально не было ничего своего: ни собственности, ни даже личной жизни. Он ни в коем случае не чувствовал себя обобранным, но печать суровых испытаний, тем не менее, обязательно присутствовала на его челе. Потому что он видел только казенные дома, только черствых воспитателей. Вместо круга друзей он обретался в стае волчат, чтобы противостоять натиску более сильных обидчиков. Сам стиль власти насилующей был ему привычен и знаком до мелочей.

Создатели универсального мира, Учителя и царствующие мужи, еще в глубокой древности исходили из аристократического убеждения, что человек — существо нравственное, связанное нерасторжимыми узами с метафизическими сферами. Строители нового мира видели человека «кирпичиком» для возведения цитаделей и фортификационных сооружений коммунизма, «винтиком» в производственных системах или в государственном механизме, снарядом (а то и торпедой), всегда готовым поразить противника после нажатия соответствующего спускового крючка. В советском человеке воспитывали презрение к смерти; взращивали его как беспрекословного исполнителя, для которого воля вышестоящего начальника (приказ, команда, поручение) выступала наивысшим законом, не подлежащим обсуждению. С него был снят груз моральной ответственности за любые поступки, необходимые для выполнения этого закона, исходящего от командира-руководителя. Но советский человек непременно попадал в разряд последних людей в обществе («врагов народа», «пособников империализма», «преступников»), если по тем или иным причинам приказ не сумел выполнить надлежащим образом. У него с раннего детства, благодаря постоянно совершенствуемой системе внушения, были атрофированы способность к самоанализу, к рефлексии, к критической оценке действительности, чем так сильны и столь глубоки были герои русской литературы. Он не мог позволить себе какие-то самостоятельные действия, и тем более запрещал самому себе непроизвольно возникающие порывы к самостоятельному мышлению, которые в те времена считались «отсебятиной», и не приветствовались ни в коллективе, ни руководством. А вот мнение о его прилежности и старательности при выполнении полученных заданий со стороны начальства являлось подлинной наградой, можно сказать — его судьбой.

Необходимо отметить, что Пакт о ненападении породил отзвук, который будет только усиливаться со временем: ведь содержание этого документа во многом воспроизводило ситуацию более чем вековой давности, когда на р. Неман, на специально оборудованном плоту, был заключен мирный договор между государем императором Александром I и Наполеоном Бонапартом. Поэтому после совместного парада в Бресте частей Красной Армии и войск вермахта, советские правители не могли не почувствовать на себе дыхание русской истории.

Впрочем, первые признаки распятого, но вновь воскресающего прошлого стали проступать и раньше, когда страна отметила вековой юбилей гибели Пушкина. Поэт предстал перед советским обществом в качестве мужественного борца с самодержавием, которое «сгубило» гения, инспирировав роковую дуэль на Черной речке. Попутно были «реабилитированы» знаменитый полководец Суворов и не менее блистательный флотоводец Ушаков, а также летчик Нестеров, геройски погибший в Первую мировую войну. Затем был выпущен целый залп из поэтических сборников здравствующей А. Ахматовой, которую многие образованные люди среднего и пожилого возрастов считали давно умершей. Подлинные ценности упрямо прорастали сквозь напластование ценностей мнимых, но эти ростки были отдельными, тонкими прутиками, отходящими от корневой системы полностью вырубленного «вишневого сада».