Читаем Лживый век полностью

Жестокий натиск на цитадели коммунизма вызвал у многих советских людей пробуждение национального самосознания. На протяжении четверти века слово «русский» совсем не звучало с высоких трибун, а если и применялось, то в уничижительных характеристиках («русификация малых народов», «русский великодержавный шовинизм», «имперская политика русских самодержцев»). И вот части Красной армии попадают в «котлы», и растерянные военнослужащие слышат, как немцы кричат: «Рус, сдавайся!». Штатные советские пропагандисты поневоле начинают вспоминать, чем для наполеоновских полчищ закончилась «русская кампания». Война перерастает в Отечественную, схожую с той, какую вела Россия в начале XIX в. Извлекаются из небытия имена Кутузова, Багратиона, Раевского, Давыдова и прочих героев той славной героической эпохи. Одновременно с этим приостанавливается деятельность воинствующих безбожников и замолкает разнузданная атеистическая пропаганда.

Выморив в наспех оборудованных лагерях для военнопленных несколько сотен тысяч красноармейцев, нацисты допустили роковой просчет. Дьявольский спор двух псевдоцерквей породил в советизированной России двоякую реакцию. Благодаря усилиям агитпропа, Вторая Отечественная война становилась священной войной. Ленинград («колыбель революции», «город, носящий имя гениального вождя»), Сталинград («город Сталина»), Москва — охранительница реликвий коммунизма, обретали сакральное значение. Они ни в коем случае не могли быть отданы врагу. Сдача любого из этих городов была эквивалентна предательству истины. Политруки, журналисты, кинодокументалисты, фотографы, стихотворцы, композиторы-песенники, карикатуристы и плакатисты работали организованно и сплоченно, действительно поднимая и воодушевляя людей на борьбу с грозным захватчиком.

Пока Красная армия бесславно погибала на полях сражений и в «котлах» 1941 г. военкоматы рекрутировали все мужское сельское население, родившееся в первой четверти XX в. и направляли их в учебные центры. Многие из этих крестьян шли на войну с крестиками или с оберегами, с клочками бумажек, на которых заботливые мамаши или бабули неумело нацарапали слова молитвы. Зрелые мужики и молодые парни из глухомани, из дальних деревень и заимок практически поголовно носили имена, взятые из святцев и полученные при крещении, и считали себя русскими людьми, живущими в советском государстве. Эти миллионы физически крепких мужчин, привычных к голоду и холоду, к лишениям и неудобствам, представляли собой последние остатки русского общества. Особенности характера, поведенческие реакции и стереотипы формируются у человека довольно рано и остаются с ним на всю его жизнь. До многих городков, деревень и заимок советская власть добралась лишь к началу 30-х годов. Таким образом, те, кто родился до 1925–1927 г.г. в этих провинциальных уголках, еще успели сформироваться в качестве жителей русского мира. Конечно, процессы коллективизации, система школьного образования, комсомол, агитпроп не могли не наложить своего отпечатка на сознание этих людей, но, тем не менее, этот отпечаток был подобен паровозной гари на вагонном стекле. Достаточно было пройтись по тому стеклу тряпицей, и оно вновь становилось прозрачным.