Когда я ступила на площадку, песня смолкла. Тау стоял ко мне лицом и улыбался так, словно наконец дождался встречи. В груди защемило.

— Заслушалась?

— Ещё бы. Ты здорово поёшь.

Тау самодовольно хмыкнул, но глаза его сияли в смущении и радости, которые он пытался скрыть. А я в свою очередь не сумела скрыть тревогу.

— Выглядишь загруженной.

— Да, завтра важный день. Никак не могу отвлечься.

— Беспокойство ничего не изменит, правда ведь? Отдохни, пока есть возможность, насладись вечером — погода просто изумительная! А завтрашние заботы оставь завтрашней себе.

Оттого ли, что я безоговорочно верила ему, или же оттого, что хотела услышать эту очевидную истину из его уст, но моя тревога развеялась. Я положила расслабленные руки на перила.

Молча мы любовались закатом. Привычно задувающий под крышу ветер, запахи луга и реки, уже ставшие родными. Тогда на вышке, далеко от стен квартиры, что была центром моей жизни, я почувствовала себя как дома. Если бы время остановилось, если бы ничто больше не ждало меня впереди, а мечты и стремления никогда не осуществились, я бы не сожалела. Или так мне казалось. Почему моё тихое, безмятежное счастье отдавало горечью? Почему наполненность, которой мне так не хватало, ощущалась ненастоящей? Почему я была так благодарна и предана Тау, и почему от этих чувств так болело сердце?

— Скажи, Эн, почему ты не называешь своего имени?

Он застал меня врасплох. Было в этом вопросе что-то созвучное разочарованию.

— Однажды я возненавидела его настолько, что пожелала забыть. Чем меньше людей будет его знать, тем быстрее оно исчезнет.

— За что ты его возненавидела?

— За смысл, наверное, — пожала я плечами.

Тау вдохнул, словно собирался заговорить, но помедлил и рассеянно глянул на луг. Его черты помутнели и расплылись, точно промокший рисунок. Я протёрла глаза, и видение рассеялось.

— Меня учили, — начал Тау, — что имя является неотъемлемой частью человека. Отказаться от него — всё равно что отрезать руку. К тому же это подарок от родителей, самый первый, данный при рождении, поэтому его нужно ценить. Думаю, в любви к своему имени заключена и любовь к себе. Значит ли это, что ты ненавидишь саму себя?

— Может быть. Хотя я так мало из себя представляю, что во мне нечего ни любить, ни ненавидеть.

— Неправда, в тебе много всего замечательного. Например…

От резкого, взявшегося из ниоткуда порыва ветра в ушах зашумело, и я не расслышала, что сказал Тау. Но на душе потеплело.

— Знаешь, сейчас моё имя даже начинает мне нравится, — улыбнулась я. И, вдруг набравшись смелости, спросила: — Можно тебя поцеловать?

Тау не ответил. А мне померещилось, будто бы я уже не один раз целовала его.

— При следующей встрече давай познакомимся заново, — сказал он. — Пообещай, что назовёшь своё имя.

Дыхание перехватило. То единственное слово, упрямо рвавшееся наружу, я так и не смогла произнести: слишком страшно было нарушить данное ему обещание.

Мы стояли совсем близко к друг другу, но расстояние, разделявшее нас от прикосновения, было непреодолимо. И, хотя от обиды чуть саднило в груди, в ту минуту мне было достаточно просто смотреть вместе с ним на один и тот же закат.

––—–––

1 — Из песни “Summer Girl” группы Family of the Year

Странники

Рут стояла возле пропускного пункта, переминаясь с ноги на ногу и утаптывая свежий снег. Завидев меня, она кивнула и шагнула навстречу. От серьёзности в выражении её лица я разволновалась до желания сбежать. Однако отступать было поздно.

— Главное, постарайся вести себя как можно более естественно, — с ледяным спокойствием говорила Рут. — Ты обратилась к Рыцарям за помощью и пришла на консультацию. Наш разговор будет записываться, поэтому придерживайся плана. Ну, готова?

Офис Рыцарей располагался в одном из старейших зданий Тьярны. Стены из тёмного кирпича, вытянутые окна, аркады и декоративные башенки — его строгое благородство, мрачное под пасмурным зимним небом, внушало страх, и я гадала, какие же секреты хранились за этими массивными дверями. Но просторный холл оказался неожиданно светлым, жизнь здесь кипела, заполняя пустоту под высоким потолком голосами, перестуками каблуков и телефонными трелями. Тревога притупилась.

На протяжении всего декабря я раздумывала, хочу ли знать правду. Потрясений с меня было достаточно, но в то же время предложение Лукии, эта ответная услуга, было своего рода последней волей, которую я не могла не уважить. Сомнения изнурили меня, к концу года лишив остатков моральных сил, поэтому я отложила решение и даже ненадолго забыла о нём.

Пока одним вечером в середине января не встретила у дверей агентства мужчину. Он смотрел на меня, как на последний лучик надежды, с мольбой, взывая к моей совести. И я выслушала его историю, до боли похожую на то, что мне уже доводилось слышать раньше.