Читаем Люди в бою полностью

А от мысли об этих ребятишках, вчерашних подростках, таких домашних, таких беззащитных, снова возвращаешься к мыслям о своих собственных ребятишках, и вдруг с пронзительной ясностью ощущаешь, насколько они тебе дороги, насколько тебе их недостает. И вот ты уже забываешь, что, кроме двух твоих мальчуганов, в мире есть еще миллионы детей, тысячи и сотни тысяч из которых живут куда хуже твоих. И вот тебе уже слышатся их голоса: «Когда папка вернется?..» — «А наш папка вернется домой?» И при мысли, что ты их можешь больше не увидеть, на твои глаза навертываются слезы, и тебе становится стыдно: ты понимаешь, что это слезы жалости к себе. Снова и снова ты возвращаешься к этой мысли, но она до того чудовищна, что ты не можешь долго задерживаться на ней. Ты размышляешь, почему так ужасает, так отталкивает тебя эта мысль. Боишься ли ты собственной смерти (а ведь она не имеет такого уж большого значения)? Или тебе, если считать, что человек может представить свою смерть, мучительно думать о том, каково придется твоим осиротевшим детям? Ты не знаешь ответа на эти вопросы, зато ты прекрасно знаешь, как невтерпеж тебе увидеть снова своих мальчишек, как тебе хочется вырастить их самостоятельными, порядочными людьми, как ты нуждаешься в них, как тебе хочется направлять их, заботиться о них, любить их — ненавязчиво, ни в чем не стесняя. Но увидишь ты их — если этому вообще суждено сбыться — очень нескоро, от этой мысли щемит сердце, и, хотя ты знаешь, что их мать сделает все, чтобы восполнить отсутствие отца, а то и его потерю, от этого почему-то не легче…

* * *

Лопоф уезжает в госпиталь — ему нужно вырезать кисту в ступне, и в щель к нам с Ником переселяется Павлос Фортис. Довольно распространено заблуждение, будто два человека одной национальности непременно поладят друг с другом, но Павлос и Куркулиотис друг другу решительно противопоказаны. Без Аарона Ник ведет себя совсем иначе, у него появляются черты, прежде нами не замеченные: то ли он их скрывал, побаиваясь Аарона, который умеет повелевать легко, без усилий, то ли, получив власть, он вошел во вкус. Теоретически ротный или батальонный комиссар делит с командиром ответственность за свое подразделение, но Нику этого мало. Он начинает помыкать Павлосом, козырять своими военными талантами. Он важно расхаживает по лагерю, раздает приказания направо и налево, кто бы ему ни попался под руку — боец, капрал или сержант; поглядишь на него — ну прямо командир дивизии, не меньше. «Форти-и-с!» — орет он, врываясь в нашу щель, и разражается потоком греческих слов, но для меня они все равно что китайская грамота. Фортис отвечает ему в том же духе, и между ними завязывается нескончаемая перебранка.

Павлос — здоровяк, каких мало, он силен как бык. У него перебитый, приплюснутый нос, дюжие ручищи и могучие ляжки, на которых трещат по швам брюки. (И вместе с тем он на свой манер хорош собой, у него красивые глаза.) Когда он пьет или курит, он неизменно отставляет мизинец, мы над ним подсмеиваемся, пока не узнаем, что мизинец у него сломан и не разгибается. Но это придает ему манерный вид. В спорах с Ником он держится мягко, но умеет добиться своего. Павлос — само красноречие, и, хотя я не понимаю ни слова из того, что он говорит, я всегда принимаю его сторону. Павлос мечет глазами молнии, вовсю жестикулирует, по-актерски выкатывает глаза, угрожающе выдвигает челюсть. Я не встречал человека тверже и не встречал человека добрее его. (Впрочем, эти качества часто соседствуют.) Он стреляет без промаха из своего ручного «максима», он прижимается к нему, как мужчина прижимается к женщине; вообще же, он совершенный ребенок: он очень привязан к своим товарищам и, пока я хожу у него в адъютантах, всячески старается освободить меня от моих обязанностей. «Малыш, — говорит он мне, — Ты не ходить на учения, сегодня я ходить, а ты спать, chico». Иногда я так и поступаю, а иногда мне становится совестно, и я иду с ним. Но любая работа не по нему, если не он ее сделал: он не может спокойно глядеть, как другой делает работу, которую мог бы сделать он. Если совсем уж нечем заняться, он непременно подыщет себе какое-нибудь дело: будет подметать территорию лагеря (не очень-то подходящее занятие для ротного командира), приводить в порядок амуницию, чистить запасные ружья или пулеметы, расширять наш шалаш или строить другой для товарища. Его любят и уважают, но он не обладает никакой властью. О Куркулиотисе он обычно говорит: «Этот парень думать, он самый умный». Он учит меня греческим словам, одно из них звучит, как «попса», и означает «заткнись», другое — как «мьюни», и является эквивалентом испанского «coño»; при помощи этих двух слов я объясняюсь с Куркулиотисом, когда он слишком уж досаждает, и в ответ получаю: «Г….к» (по-английски).

* * *