Читаем Люди в бою полностью

Впрочем, дождливый сезон мало-помалу приходит к концу, и с испанского, синего-синего — куда синее, чем в любой другой стране, — неба уже не сходит солнце. В небе ни облачка. На полях растет виноград, зеленеют оливковые деревья — сейчас самый зеленый их период, позже листва посереет; нежно-розовые цветы с миндальных деревьев уже облетели и затоптаны в грязь. Война кажется далекой-далекой, хотя иногда где-то глухо бухает фашистская батарея да то и дело снуют самолеты-разведчики, к которым мы теперь относимся совершенно равнодушно. А вот к испанским парнишкам, что каждый вечер после маневров и стрельбы по цели азартно играют в футбол с резвостью молодых жеребят, отнестись равнодушно невозможно. Они совсем еще мальчишки, и при виде их пронзает щемящая жалость; даже человеку с небогатой фантазией видятся изувеченные снарядами трупы этих ребят, которым суждено погибнуть, еще не начав жить. Похоже, они не понимают, что их ждет, если же понимают — значит, они обладают редкой выдержкой, особенно для их возраста. Они пишут бесконечные письма домой, украшают их трогательными рисунками (голубка с письмом в клюве — самый из них распространенный) и раскрашивают разноцветными чернилами. (Все свои деньги и жалкие пайковые сигареты они отсылают домой.) Попытка назначить кого-нибудь из них командиром наталкивается на сопротивление: нередко свежеиспеченный капрал — паренек, к которому как будто прислушиваются товарищи, — приходит с просьбой освободить его от этих обязанностей.

— Почему ты не хочешь быть cabo? — спрашивает обычно Лопоф.

— Видите ли, señor… — отвечают они.

— Camarada, — подсказывает Аарон.

— Видите ли, señor товарищ, я этих ребят знаю с детства, и я не хочу ими командовать.

— Тебя назначили cabo, — говорит Аарон, стараясь не рассмеяться, — потому что у тебя есть задатки руководителя.

— Por favor, Señor Capitán [100], мне это неприятно.

Если друзей детства определяют в разные взводы или отделения, они хандрят, а то и плачут. Одного парнишку, который заснул на часах, отводят к капитану Вулфу, и тот, как положено, читает ему нотацию, стращая тяжестью совершенного преступления. У Вулфа сильный голос, мне кажется, он получает удовольствие, запуская его на полную мощность. Через переводчика он громовым голосом внушает нарушителю, что по правилам его полагалось бы расстрелять.

— Si, señor[101], — отвечает парнишка, трясясь мелкой дрожью. — Я понимаю.

— Заснув на посту, — говорит Вулф, — ты подверг опасности жизнь товарищей, которые доверили тебе их охранять. За такой проступок, хоть мы и не на передовой, а в резерве, любое наказание не будет слишком суровым.

Парнишка перепуган до смерти, Вулф, мне кажется, несколько пережимает, но, похоже, он знает, что делает: парнишка никогда больше не заснет на посту. Нас посещает предчувствие, что мы еще натерпимся с этими ребятами, на них нельзя положиться в бою, и, хотя на политических занятиях Куркулиотис что ни день, не жалея сил, просвещает их, подробно объясняя, чем вызвана война, какова природа фашизма, и подкрепляет свои объяснения многочисленными примерами, хотя они охотно слушают его речи (а он прирожденный оратор), хотя они в нужных местах аплодируют и провозглашают: «Viva la República! Viva el Ejercito Populár! Viva! Viva!»[102] — и даже не забывают добавить: «Viva el Comisario!»[103] — похоже, что во время его речей они отключаются; когда же он задает им вопросы, они отвечают вяло и их ответы политически крайне наивны. Они воспринимают лишь конкретные вещи: ежедневные лишения, скудную пищу, тоску по дому, страх и растерянность. Они никак не могут понять, почему их судьба должна зависеть от того, что Чехословакии — стране, где они никогда не были, угрожает сейчас гитлеровское вторжение. Большинство из них с детства испытали на себе, что такое голод и безработица, но благодаря этой «школе жизни» и тому ненормальному образованию, которое они получили в обычной школе, они воспринимают нищету как неизбежный удел.