Читаем Люди в бою полностью

…Нам раздали винтовки и боеприпасы, и вот как-то в середине мая в три часа ночи нас поднимают, уводят за десять километров от лагеря и сажают в грузовики. Ребятишки, несмотря на все приказы, так и не расстались со своими рюкзаками и чемоданами; они очень взбудоражены, отчего нам всем не по себе. Мы не знаем: то ли нас отправляют на передовую, то ли ожидаются маневры покрупнее тех, в которых мы до сих пор участвовали. Павлос показывает мне клочок бумаги, где записан наш маршрут, — завершается он городом со странным названием Ульдемольинс. Через этот город, как нам известно, проходит дорога на Лериду, не так давно захваченную фашистами, и мы смекаем, что нас отправляют на фронт. Испанские парнишки, хоть они и взбудоражены, а может быть именно поэтому, особенно пылко приветствуют всех встречных девушек — красавиц и дурнушек равно — на улицах маленьких городков. Они кричат: «Ai, guappa!», что является испанским эквивалентом наших «Привет, милашка!» и «Здравствуй, красавица!», и девушки выглядывают из-за жалюзи, закрывающих балконные двери от яркого утреннего солнца. Весь этот день мы проводим в сосняке: мы возбуждены, раздражительны. Приходит приказ строить chavolas на случай, если пойдет дождь или если нам придется здесь задержаться; потом приказ отменяется. Ребят кидает из одной крайности в другую: нервное возбуждение сменяется буйным весельем. Пустячное недоразумение перерастает в шумную склоку. На верхушке дерева появляется белка, ребята палят по ней из винтовок (калибром 7,65 мм), перепуганная белка скачет с дерева на дерево, за ней с воем гонится огромная орава — человек семьдесят пять, не меньше.

Эту ночь мы проводим в сосняке; утром приходит приказ выступать, через час приказ отменяется. Ночь была холодная, жечь костры нам не разрешили, все же мы скоро согреваемся — этому помогает и яркое солнце, и нервное напряжение. Мы чувствуем себя в безопасности: высоко в горах в самой чаще леса фашистским самолетам нас не достать. Куркулиотис мечется по лагерю, он скатал ярко-голубое атласное стеганое одеяло, которое стащил в Дармосе, и носит его, как перевязь, через плечо. Это вся его экипировка, но он выступает величаво, будто на нем подполковничий мундир. От него никому нет житья, он лезет из кожи вон — так ему хочется все предусмотреть, принять все меры на все возможные случаи. Он явно считает, что Павлос никуда не годится, чувствует, что ответственность за роту легла на его хрупкие плечи. «Да ну его, — говорит Павлос. — Думать, он самый умный. Ты на фронт на него посмотреть». Я не вполне понимаю, что имеет в виду Фортис, но кое-какие подозрения его слова во мне заронили.

Ночь была холодная, промозглая, и утром нас отправляют в Ульдемольинс — кто-то наконец сообразил, что нельзя оставлять людей ночевать под дождем. По дороге мы встречаем Джо Хекта, после Арагонского отступления его, чтобы дать ему передышку, перевели в автопарк. Он отводит меня в сторону и со словами «Я кое-что припас для тебя» лезет в кузов своего грузовика, где у него стоит большой ящик. Из ящика он вытаскивает пачку «Олд голд», три пакета какао («Нестле»), кусок сыру, три банки сгущенки «Лайон бранд», кусок мыла «Пальмолив» и полплитки молочного шоколада. И тут же жизнь вновь обретает смысл, а вся эта роскошь, которую мы уминаем за полчаса (вот разве что мыло не тронули), да в придачу глоток-другой славного испанского коньяка, чтобы согреться, помогают примириться с холодом и сыростью, помогают заснуть на бетонном полу пустой школы, в которую нас загоняют в ожидании приказа. (Школьников, из боязни воздушных налетов, распустили много месяцев назад.) Наши радости зависят от таких вот пустяков, которые нам перепадают заботами «Друзей Линкольновской бригады» в Нью-Йорке.

Благодаря своим связям на транспорте (а также давней связи с комиссариатом — он раньше был комиссаром и вскоре опять им стал) Джо узнает, что через день-два бригада снова выступает, но куда и зачем — этого он не знает. Все утро и весь день мы проводим в просторных пустых классах, тщетно стараясь обсушиться и согреться; смотрим, что вытворяют испанские ребятишки, которым необходимо как-то разрядить нервное напряжение, дать выход своей энергии. Они совсем еще дети, в них нет ничего солдатского; они кричат, пляшут, поют, без устали разыгрывают друг друга. Глядя на них, бойцы постарше задумываются: как рассчитывать на них в серьезном бою, где может возникнуть паника? Мы же с Луком Хинманом, глядя на них, молча предаемся размышлениям о том, как это мерзко, что сущие дети, и пусть даже не только дети, обречены на такое непотребство; мысли эти вгоняют нас в тоску, и мы как следует прикладываемся к найденному тут бочонку отличного вина и начинаем дурачиться сами.