Читаем Люди в бою полностью

По-моему, почти никто из нас не верит в успех этой затеи, однако мы стараемся вовсю. Испанцы — прирожденные националисты, впрочем, в этом они мало чем отличаются от других национальных групп. Большинство людей, которых с детства приучают относиться к иностранцам с недоверием, вырастают националистами. Большинство людей, которым с детства внушают, что они лучше всех, кто не был рожден в их богом хранимой стране, не хотят идти в подчинение к иностранцу, к тому же не умеющему путно объясняться на их богоданном, лучшем в мире языке. Причудливая и коварная штука — шовинизм. Американцам (а что греха таить, и такие имеются), которые всегда относились к испанцам свысока, не приходит в голову, что неумение говорить по-испански роняет их в глазах испанцев. Если ты не умеешь говорить на чужом языке, у тебя есть выход — смотреть свысока на тех, кто умеет на нем говорить. А как известно, односторонняя неприязнь быстро перерастает во взаимную. Между американцами и испанцами устанавливаются довольно натянутые отношения; если вспомнить, что те же самые американцы пожертвовали всем, чтобы прийти на помощь испанскому народу, это на первый взгляд может показаться парадоксальным. Однако из-за не до конца преодоленного американцами высокомерия, с одной стороны, и неизжитой подозрительности испанцев — с другой (лишь немногие из них понимают, что сейчас решается судьба их родины), эта натянутость так никогда и не проходит. (Разумеется и франкистская пропаганда немало этому способствует.)

Но поначалу они очень расположены друг к другу. На праздновании Первого мая, которое устраивают прямо в открытом поле, неподалеку от Дармоса, ветеранов и новобранцев тянет друг к другу, как пьяницу к вину. Испанцы и американцы соревнуются, кто быстрее «проникнет в тыл противника», кто дальше прыгнет, кто лучше возьмет препятствие, кто быстрее добежит в мешке; состязаются в беге, в боксе, в местной разновидности футбола, в метании гранат, в стрельбе из винтовок — с детским увлечением и удивительным дружелюбием. Они покатываются со смеху, глядя, как бойцы, соревнуясь, кто быстрее «проникнет в тыл противника», ползут по-пластунски по полю, вскидывая зады; они хлопают друг друга по спине, когда идет соревнование в ходьбе на руках или когда бегущий в мешке пашет носом землю. Они поют хором. Призы: коробка крекера «Сан шайн», кусок мыла, плитка шоколада «Херши», пачка «Лаки страйк» — делятся поровну. Они явно нравятся друг другу. Новобранцы смотрят на нас как на бывалых вояк; с неизменной учтивостью слушают, когда мы пытаемся на своем тарабарском испанском рассказать о боях, в которых мы участвовали; слушают, когда мы рассказываем об Америке и о солидарности народов всего мира с народом Испании. Они слыхом не слыхали об Америке, а уж о международной солидарности рабочих и подавно. Они же рассказывают нам просто, неторопливо, с трудом подыскивая слова, о своих семьях, оставленных в Аликанте, о своих братьях, которые сейчас воюют южнее, на других фронтах. Они пытаются понять нас, и мы пытаемся понять их.

Они с энтузиазмом относятся к реорганизации батальона. Они с энтузиазмом относятся к американским командирам, а американцы благоволят к испанским cabos и командирам отделений. Американские негры, такие, к примеру, как Маркус Рансом, наш отделенный, становятся любимцами испанцев. Наши негры проникаются к Испании пламенной любовью — ничего подобного они не испытывают к Америке, и это вполне понятно: здесь нет расовых предрассудков. Испанцам негры в диковинку, и они любят их такими, какие они есть. И Маркус, который не в состоянии запомнить ни одного слова по-испански, вполне успешно командует своим отделением, сплошь состоящим из испанских мальчишек. Он в совершенстве освоил благородное искусство пантомимы; со стороны может показаться, что он паясничает, но мальчишки смеются вместе с ним, повинуются ему, и, что самое главное — они любят его, называют «Маркуус» и ходят за ним по пятам.

После того как я три дня проходил в командирах отделения — без всякого, надо сказать, удовольствия, — Аарон Лопоф, командир второй роты, берет меня к себе старшим адъютантом.

— Какой из меня военный, — говорю я.

— Оно и плохо, — говорит он, — но ты один в нашей роте меня понимаешь, а по военной части я тебя натаскаю.