Читаем Люди полностью

Последнее обычно означало, что индивид сумел встроиться в коррупционную систему, нашёл, кому заносить, избавил себя от конкуренции и спокойно приторговывает, например, тухлыми томатами на местном рынке, – людей более высокого ранга среди знакомых моего отца замечено не было. И чёрт бы с ними, я не идеалист и прекрасно понимаю, что наш народ имеет ровно то, чего заслуживает, но зачем же отравлять мою жизнь своим присутствием? Короче говоря, я не представляю, чему радуются люди на Новый год. Что всё ещё живы? А какой в этом толк? Сделают они друг другу перекличку за праздники, походят друг к другу в гости, похвастаются достижениями, заключающимися в лучшем случае в покупке нового автомобиля, а обычно – в поездке в отпуск куда-нибудь не шибко далеко и совсем неинтересно или в новом холодильнике, или в том, что сын или дочь сдали сессию за недорого, дешевле, чем в прошлый раз. Сейчас всего и не припомнишь в сером гуле безликих удач. Потом вновь разбредутся на год по своим унылым углам, если какое-нибудь экстраординарное событие, свадьба или похороны, не сведут их вместе раньше следующего Нового года на короткий срок. И так из года в год, я давно это заметил, однако незрелому сознанию столь стабильное поведение множества взрослых людей кажется чем-то фундаментальным, и лишь в последнее время, когда я более или менее раскрыл глаза и начал думать своей головой, понял, насколько сие удручающе омерзительно и полно тотальной погибели без каких-либо посмертных следов, тем более учитывая щемящую посредственность моей собственной семьи. Подобное происходит по всем городам и весям почти в каждом доме по всему миру.

Однако в тот Новый год послышался один голос, выбившийся из общей тошнотворной какофонии. Выбившийся в плохом смысле слова. Я прекрасно помню, как после очередного общего застолья в мою комнату вошёл Стёпа и угрожающим тоном произнёс: «Ты бы попроще себя вёл!» – после чего, полагая, что сказал нечто потрясающее и окончательное, он вышел с видом правильного парня. Внешность моего брата не стоит того, чтобы её описывать, однако угроза являлась целиком в его стиле. Он был коротко стрижен, среднего роста, довольно-таки толст, имел ничем не примечательное и ничем не привлекательное лицо, впрочем, как и все в моей семье, в том числе и я, и всегда вёл себя так, будто либо знает всю правду-матку, либо какую-то сокровенную тайну, касающуюся всех, в которую обычных смертных посветят только в своё время, он же уже ею обладает. Я был ровно таким же, но со временем перерос невежественное чванство и желание всегда и во всём быть единственно правым, а он, мой старший брат, так и остался воинственной посредственностью, лезущей из кожи вон, чтобы казаться главным бараном в стаде, но делающим сие именно на своём уровне, в своём понимании, а потому просто являющимся невыносимым. Его бесполезной угрозе предшествовала моя пренебрежительная реплика о празднике и сопровождающих его встречах и гуляньях, казавшихся мне безнадёжно скучными и ненужными, сделанная на семейном ужине, которая сильно расстроило и наших родителей, и наших гостей. Я совершенно не позаботился об их чувствах, ведь подобное времяпрепровождение являлось их жизнью, радость от неё если и не полностью им исчерпывалась, то в самой яркой и лучшей части.

Что заставило меня так поступить? Во-первых, это было правдой, чего вполне достаточно, во-вторых, я не считал, что обязан жертвовать выходными ради чужих развлечений, и в-третьих, у меня просто было скверное настроение из-за прошлой и будущей работы, по причине которой перед праздниками появился реальный предлог задерживаться на службе, чтобы меньше бывать дома. Родители, конечно, промолчали из уважения, которого я не заслужил, только брат посчитал возможным ввернуть своё нелепое и неуместное словцо, считая его прямой противоположностью тому, чем оно было на самом деле. Не знаю почему и как, ведь детские годы я не помню, но мне всегда казалось, что с самого рождения мы с ним не были похожи друг на друга, однако различия не давали о себе знать, не становились очевидными до тех пор, пока я вёл себя так же, как он, так же, как все остальные, включая отца. И раз уж у меня не осталось ни одного воспоминания детства, которое я вправе считать надёжным, проверенным воспоминаниями других людей, то те несколько картин из прошлой бессознательной жизни, время от времени всплывавшие в моём уме, в той или иной степени окрашивались наивной фантастичностью ребёнка, поэтому в них невозможно разобрать, где реальность, а где вымысел. Но в каждой непременно присутствовало ощущение смутного внутреннего конфликта, испытываемого мной при определённых действиях. Часть из них касалась именно брата Стёпы. Нормально всё это или нет, я не знаю.