Читаем Люди полностью

Жить я продолжал с родителями, но вскоре моё отношение к дому начало меняться. После какого-то неопределённого момента я перестал стремиться попасть в свою комнату за компьютер или в зал под телевизор и всячески оттягивал возвращение, задерживаясь на работе по любому поводу даже в осенние и зимние дни, когда в офисе было особенно тоскливо и нудно. Прекрасно помню беспросветные вечера: за окном стояла полнейшая тьма, в каждом небольшом городке России жизнь вечером будто замирает, в кабинете изо всех сил бился искусственный свет, и я сидел за столом в гордом одиночестве, в сотый раз поправляя столбцы электронной таблицы или перечитывая плоский текст официального письма и правя его, дабы предать ненужную выразительность, настолько же серую, как и первоначальный вариант. Да мало ли что ещё можно было придумать, чтобы задержаться. Из-за таких бесплодный посиделок меня стали считать ценным сотрудником, болеющим за общее дело, а сам я принялся внимательнее всматриваться в начальство, желая угадать, происходила ли их усидчивость в своё время из трусости и опустошённости, испытываемых мной сейчас, или же она являлась чем-то другим, мне чуждым. В конце концов я отказал им в присутствии настолько же богатой фантазии, что и у меня, увидев в них только добросовестных дураков и блатных мерзавцев.

Выпивая к вечеру с растворимым кофе всю воду из полуторалитрового чайника, я из угрюмого офиса шёл домой. Темнота улицы ко времени моего возвращения редко где нарушалась светом из окон, но свой десятиминутный путь я знал наизусть и мог пройти его с закрытыми глазами. Не помню, сколько раз я его проделывал, но много, очень много, и каждый был похож на предыдущий, только дождь сменял снег, лужи – сугробы или дорожную пыль, тучи – звёздное небо и Луну. На последние я не часто обращал внимания, лишь тогда, когда от спорадического лая собак становилось особенно тоскливо, и в глаза обычно бросалось светящееся на небе пятно, а на душе становилось ещё безысходней. Основательно забывать Валентину Сергеевну я начал уже через месяц после того, как узнал о её смерти, а вскоре образ покойницы и вовсе померк в памяти, растворившись в житейской суете. Как-то раз я внезапно наткнулся на подпись бывшей начальницы в старом документе и вдруг понял, что не в состоянии вспомнить черты лица поставившего её человека, будто никогда его не знал, получив данную резолюцию от неизвестного безликого руководства. Память о её дочери продержалась чуть дольше, в основном в трогательно-романтичном образе девочки, склонившейся над гробом матери. Источником неожиданной стойкости воспоминаний, скорее всего, стало осознание той страшной участи, которая её настигла, а не личная симпатия. Но ведь я работал не в правоохранительных органах, поиски ребёнка не являлись моей обязанностью, а, как известно, спокойная совесть – прямой путь к забвению. Переживания постепенно сгладились, жажда возмездия иссякла, и лишь иногда, проходя мимо дома этой несчастной семьи, источником злоключений которой являлась одна-единственная супружеская измена, по какой-нибудь надобности, ибо он стоял вдалеке от моих повседневных маршрутов, смотря на запустение, царившее вокруг него, меня пронзал жгучий укол чувства справедливости, без конкретики, безотносительно к определённым людям, некогда там проживавшим, абстрактным ощущением, что чего-то не должно было случиться, но оно случилось. А ещё сводило с ума бессилие перед неумолимым роком, столь актуальное в моём нынешнем положении.