Читаем Люди полностью

Поначалу Лера даже обрадовалась исчезновению матери, и когда ту увезли подальше, устроила с подружками вечеринку будто в отместку за её жестокосердие. Непонятно, на что надеялась Валентина Сергеевна, выходя в последний день на работу. Зачем она это сделала? Женщина уже знала, что смертельная болезнь вернулась, и даже срочные дела, какими бы они ни были, не могли затмить этого невыносимого факта. Но скажу больше: такие дела в тот день у неё отсутствовали. Какие у начальства могут быть в августе неотложные проблемы? Всё высокопоставленное отребье в отпусках, те аутичные распоряжения, которые оно надавало перед их началом, чтобы испортить подчинённым остаток лета, спихнуты на специалистов, исполняющих их абы как, ни с кем не советуясь по причине отсутствия в тех хоть малейшего смысла, как отсутствует он и в том, чтобы тратить собственные силы и время на что-либо подобное. Короче говоря, вывод может быть только один: Валентина Сергеевна как можно дольше желала делать вид, что её жизнь продолжается как ни в чём не бывало, и женщину не волновала возможность опозориться перед людьми, перед подчинёнными, внезапно умерев на рабочем месте, упав в обморок на планёрке у главы округа, его заместителя, или, что и произошло, быть обнаруженной в луже собственной крови и испражнений бригадой скорой помощи. Да много ли неожиданностей могло случиться в её состоянии! Впрочем, она заранее ко всему приготовилась, сумка с вещами для больницы уже была наготове. Туда её вскоре по просьбе Валентины Сергеевны и привёз заместитель, навестил женщину и даже поговорил с ней по душам, ибо теперь делить им было нечего, всё стало ясно, а многолетняя работа бок о бок, хочешь – не хочешь, но порождает взаимную симпатию пусть и на самом животном уровне, особенно у женщин.

Пётр Юрьевич оказался единственным, кто посетил её в больнице. Ни, к разочарованию Валентины Сергеевны, дочь, ни, к облегчению, Сергей Сергеевич к ней не пришли, однако, поживи она чуть дольше, возможно, увидела бы в палате обоих. Не знаю, было ли для неё достаточно двух недель, чтобы хотя бы мысленно завершить дела, со всеми распрощаться и приготовиться к неизбежному, но Лера за это время некоторым образом переменилась. Нет, внезапной любовью к матери она не воспылала, скорее наоборот, стала ещё более ненавидеть её за болезнь, за то, что женщина так внезапно и окончательно покинула дочь без предупреждения и обустройства последующей жизни, но более всего за то, что последний приступ болезни произошёл на виду у людей, для девочки-подростка подобного сорта публичный позор невыносимее смерти, однако вместе с тем Лера всерьёз испугалась за себя, своё будущее, то, как ей жить далее одной или в чужой семье, и данные мысли, их непосредственность, основательно встряхнули спесивую соплячку. Прошёл угар первой вечеринки, подруги разошлись и девочка осталась одна. Проблем с деньгами у неё никогда не было, не возникли они и сейчас, у матери имелся неплохой счёт в банке, и Лера снимала средства, когда нужно, со своей карты, привязанной к нему. И ходить в магазин, и оплачивать счета она научилась. Но это всё не то. Факт, что она одна дома не только днём, но и ночью, казался ей немыслимым, отсутствие рядом взрослого было неестественным, и тем не менее за пару недель одиночества вплоть до смерти Валентины Сергеевны Лера втянулась в свою новую жизнь, 1 сентября сама пошла в школу, что внезапно превратилось в отдушину и повод не думать о собственном печальном положении, сама рано вставала, сама рано ложилась, соседи лишь иногда заглядывали, осматривались, уверялись, что всё в порядке, бросали на ребёнка жалостливый взгляд и уходили по своим делам. И так могло продолжаться до её совершеннолетия, будь у Леры достаточно средств к существованию.

Валентина Сергеевна, наконец, отмучилась, в её дом вместе с её трупом вошли толчея, негромкие всхлипы, натянутые нервы и ожидание чего-то страшного. Попрощаться с ней пришла половина нашего городка, на кладбище мало плакали и много говорили, стараясь не смотреть в сторону тех немногих останков в ящике, которые сохранила болезнь. В основном все любовались худеньким лицом дочери, которое внезапно похорошело от горя, приняв смиренное выражение. С ним гармонировали глупые тусклые глаза подростка. Лера уже не знала, куда деться от этих взоров, во время прощания она должна была стоять у зияющей могилы без возможности спрятаться за чью-либо спину, но в тот момент, когда поднимали крышку гроба, дабы окончательно и навсегда скрыть от чьих бы то ни было глаз тело её матери, гнетущая неловкость сменилась порывом отчаяния и безысходности. Она вдруг представила, как закрытый гроб опускается в яму, пахнущую сыростью и тленом, и припала лбом к щеке материного трупа, сотрясаясь в рыданиях и забыв обо всём на свете. Зрители оценили мизансцену и ощутили глубокое удовлетворение искренним порывом незрелой души, так хорошо укладывающимся в быдляцкую мораль гнилого стада.