Читаем Люди полностью

Так и произошло, мы отучились, сдали ненужный зачёт, ответы на вопросы которого получили заранее, нам вручили свидетельства, как я уже отмечал, Рафаэль Рафикович лично зачитывал фамилию, имя, отчество выпускника и протягивал их под вспышки фотоаппарата, и разошлись восвояси. Потом нам по электронной почте разослали фотографии. Они оказались просто ужасны – потные лица, несвежие волосы, скрюченные фигуры на снимках прекрасно демонстрировали уровень, необходимость и содержание пройденных курсов. Как я и подозревал, симпатия закончилась сразу после въезда в родной городок, мы с Людой остались друг другу чужими, и, встретившись в следующий понедельник на работе, лишь сухо поздоровались в коридоре, более не свидевшись в течении того дня.

XXXVIII

И у Рафаэля Рафиковича всё протекало по-прежнему и через неделю, и через месяц. Обливаясь потом в жару, он ходил на занятия в плаще с полным безразличием к происходящему, даже столь славное время года не являлось для него поводом для веселья, ведь радоваться погоде мужчина считал плебейством. В отпуск он тоже никуда не ездил, поскольку путешествия – занятие для расточительных дураков. Через два месяца, когда кончилось лето, в его затхлом существовании случился всплеск оживления, связанный с ростом гражданской активности спесивой мрази, как гной заполняющей затхлые московские квартиры, вырожденцев с низким интеллектом, безнадёжно павшим под грузом образования, чьё содержание он не в силах переварить. С задавленным скотским самолюбием, на которое способна только беспросветная посредственность, желающая казаться не такой, как все, они истязают мир уже одним лицезрением своего существования, паразитируя на безропотном, не осознающим себя многообразии бесконечной Вселенной.

То воскресенье началось для Рафаэля Рафиковича просто прекрасно. Он проснулся в двенадцатом часу, когда прохладный осенний день успел сменить зябкое утро. Чистое небо предвещало хорошую погоду до вечера. Лучи Солнца едва-едва прорывались сквозь плотные занавески, и не будь на улице так светло, в ней бы стоял густой мрак. Полчаса он полежал в кровати, обдумывая предстоящее мероприятие, потом энергично, вскинув тонкие бледные волосатые ноги, вскочил, будто на что-то решившись, торопливо поскакал на кухню, пожарил картошку с говяжьей тушёнкой – стандартное блюдо холостяка, – позавтракал, умылся и снова завалился спать. Продремав около часа под телевизор, включённый на канале, который всей душой ненавидел за тотальную поддержку действующей власти, вновь, но теперь уже нехотя встал, оделся с чрезвычайным тщанием, любуясь собственной молодцеватостью в зеркале и, потирая ручонки, приготовился задать незабываемую трёпку всем власть предержащим прохиндеям. Уже стоя у входной двери, мужчина оглядел свою сиротскую квартирку и поспешно вышел.

Душа Рафаэля Рафиковича истинно возликовала, когда, выйдя из метро на Площади Пушкина, он увидел податливую массу такого же сброда, как и её новоприбывший элемент. Рядом со станцией стояла группа разнообразно одетых молодых мужчин, чья перверсивная сущность в сочетании со слабой волей, отсутствием ума, превознесением до небес собственного эго и переоценкой значения счастья в человеческой жизни, зачастую никогда не достигаемого, привели их в объятия друг друга. Они нервно разговаривали надломанными дискантами. Извращенцев можно было разделить на два типа – высокие и тощие в мешковатых тряпках и коренастые и мускулистые в облегающих майках. Кое-кто из существ держал транспаранты надписями вниз, в которых привычное «долой» густо разбавлялось псевдотворческим калом искромётного юмора. Несколько поодаль, переминаясь с ноги на ногу, скучали полицейские, грустно взирая на происходящее и время от времени поглядывая в сторону примыкавшего проспекта, на котором в ряд стояли казённые автобусы, готовые принять собравшиеся отбросы.