Читаем Люди полностью

«Вот видишь. А если бы ты здесь выросла, то пошла бы куда-нибудь развеяться, и ничего бы тебя не остановило, а не сидела бы в комнате в тупом отчаянии».

«Ой, брось, ничего ты не понимаешь».

«Я всё понимаю».

«Нет, ты ничего не понимаешь».

«Нет, я всё понимаю».

«Если бы ты что-то понимал, то вёл бы себя совсем по-другому. Умные люди не мелочатся».

«Наоборот, умные люди никогда не упускают из виду ни одной мелочи».

«Я имею в виду по-настоящему умных, тех, кто действительно знает жизнь, а не всяких там учёных, профессоров, академиков, которые за своими пробирками ничего не видят».

«Думай, что хочешь, но сейчас ты ошибаешься».

«Ненавижу, когда ты начинаешь так говорить. Прямо какая-то неземная тайна! И в чём я ошибаюсь? Объясни».

«Если бы ты была способна это понять, ты бы уже поняла. А так, какой смысл тебе объяснять? Ты всё равно ничего не поймёшь».

«Так я и знала. И не говори мне, что ты всё понимаешь, если не в состоянии объяснить, чего именно ты понимаешь. Жалкий позёр! Напустил тумана и строит из себя умненького парнишку, а как доходит до дела, тут же скрывается, отговариваясь тем, что проблема не в нём, а в слушателе. Твоё поведение – просто защитная реакция. Ты отчаянно пытаешься сохранить целостность собственного невежества, лишь бы не признавать, что ошибаешься практически во всём. Хочешь оградить свой маленький мирок от внешних посягательств? Хочешь-хочешь. Я вчера ночью всё голову ломала, почему он не желает быть со мной откровенным? Может, действительно дело во мне, в том, как я с ним разговариваю? А оказывается, всё гораздо проще. Ты чувствуешь, что твои иллюзии рушатся, когда на них смотрят глаза постороннего, только не в состоянии в этом признаться».

«Какие иллюзии? Чем рушатся? Ты сама себя понимаешь?»

Я машинально сорвал с обочины гроздь каких-то сорных цветов, нависавших над мостовой, и подарил ей.

«Спасибо, – она приняла цветы. – Я-то понимаю, о чём говорю, а вот ты нет».

«Посвети».

«Ты меня не хочешь просвещать, и я тебя не стану».

«Ну и прекрасно, значит каждый останется при своём. Только, знаешь ли, никаких иллюзий у меня давно нет, я старше тебя и больше повидал, так что не тебе меня учить».

«Давай-давай, строй из себя прожжённого мужика. Только меня ты этим не обманешь».

«С тобой невозможно нормально разговаривать, ты всё доводишь до абсурда».

«Не до абсурда, а до логического завершения. Зайдём в магазин, мне надо кое-что купить».

Мы зашли, я терпеливо нёс за ней корзину, которую она нагружала всякой калорийной всячиной, потом помог донести пакеты.

«Заглянешь?» – спросила Люда, когда мы остановились у двери в её комнату.

Даже после этого, после того, как она пригласила меня к себе, я не понял, к чему всё идёт, думал, максимум хочет угостить домашним салом в благодарность за то, что помог ей с покупками. Настолько невероятной казалась мне наша близость. Я зашёл, положил пакеты на стол, а она, плотно прикрыв дверь, тут же всем своим весом легла на кровать, и сказала: «Иди сюда».

Не понимаю, почему так получилось. Возможно, причина заключалась в том, что мы оказались наедине вдали от дома, в Москве знали только друг с друга и вокруг не было посторонних глаз, но точно не в том, что полюбили. А после того как всё закончилось, я отдышаться даже не успел, она тут же заявила: «Тебе надо уволиться. Ты же понимаешь, что после такого мы не сможем работать вместе».

Конечно, я пропустил её слова мимо ушей и из-за невозможности их осмыслить в тот момент, и после по здравому размышлению. За оставшееся время нашего пребывания в столице это повторилось ещё несколько раз. Мне не хотелось держать её за руку, обнимать за талию, целовать украдкой, на людях мы оставались просто близкими приятелями, так что никто ничего не заподозрил ни сейчас, ни впоследствии, после нашего возвращения домой. Но также я не могу сказать, что мы ничего друг к другу не испытывали, определённая привязанность всё-таки появилась и с её стороны, и с моей, но она сразу же исчезала, когда я выходил из её комнаты и начинал думать о совсем посторонних вещах. Мы больше не гуляли, даже на занятия приходили розно и так же возвращались в общежитие, после чего я стучал в её дверь, Люда мне открывала со взглядом, говорившим: «Ах, это опять ты. Ну, проходи», – и всё повторялось без каких-либо вариаций. А ещё мы перестали разговаривать на отвлечённые темы, только по делу, здравствуй-до свидания, подай-прими, ложись-вставай и прочее, однако раз за разом она всерьёз повторяла мысль о том, что я должен уволиться, и раз за разом я упорно молчал в ответ, прекрасно понимая, что это блажь, которая пройдёт, когда мы вернёмся домой.