Читаем Лес полностью

Дэвид ухмыльнулся. Легко поднявшись, человек с красной гитарой тоже подошел к своему микрофону. И глубокий низкий голос его раздался из черных потертых тумб, стоящих по краям сцены. Появился пианист в длинной широкой вельветовой куртке, похожий на какого-то бога, одевшегося модным художником. Он тронул клавиши, развернулся и воззрился в зал. Оттуда вылез кто-то с болезненным лицом, взял гитару, и воткнул штеккер. Мальчик со скрипкой откинул сигарету и приложил скрипку к плечу. Музыка вошла неожиданно и никто не смог уловить того мгновения, когда люди на сцене перестали быть людьми из плоти и крови и воплотились в звуки. Кровь прихлынула к вискам Дэвида, чудо воплощения охватило его. Вздрогнув на ветру, растаял мир и вспыхнул как сухая трава сенра. Скрипач, еще совсем юный, ласкал скрипку длинными нежными пальцами. Она пела, как поют деревья, готовые отдать себя ночи, как поют июльские поля на восходе. Он смотрел куда-то мимо сего со строгим и застывшим лицом. А потом музыка возвышалась, и скрипка, как раненая птица, рвалась в штопор. Обезумевшая гоночная машина носилась по кругу, распиливая реальность, вылетая на крутых виражах из пространства и времени, опровергая законы гармонии и разрезая небо надвое. Битком набитый зал постепенно накалялся, обычные разговоры словно обрезало ножом. Впрочем бы, их не было бы слышно. И лица, обращенные к сцене, как головы, начали расправляться в этом шторме звука. Вразнобой стучащие сердца обрели единое биение, слившееся с пульсом песни. Маленький косматый человек рядом с Дэвидом, только что распевающий что-то во всю глотку, куривший четыре сигареты сразу, и вообще веселившийся вовсю. как разбуженный, замолк. И судорожно раскрыв глаза, пил музыку всем своим существом, а скрипка писала на его лице отчаяние. Становилось все горячее. Пианист забыл обо всем и бросился в море клавиш, и руки его вспыхивали как зарницы, разбиваясь о ноты и рождая гармонию. Ударник уже не существовал как человек, а были только палочки, бьющиеся в пальцах о барабан, как о мир. Изредка, из-под развевающихся волос, прорезал воздух невидящий предсмертный оскал. Песня рвала на части, чтобы выпустить, наконец, свет из людских сердец. И на самой высшей точке, когда дальше идти уже некуда, человек с гитарой засмеялся в микрофон. Так мог смеяться дьявол. И вдруг рванулся вверх вперед, а гитара, как кричащая птица полетела впереди, как душа, вырванная из тела.

Уинки подошел к Дэвиду, на ходу вынимая сигарету из помятой пачки.

- Ну как, круто? - спросил Дэвид, улыбаясь.

- Да, - гордо, как будто музыка весь сегодняшний вечер, принадлежала ему, сказал Уинки, прикуривая от светлячка, я просто в обломе.

А вечер на самом деле принадлежал Девиду. Казалось, весь мир принадлежал ему, не знающему об этом и не желающему знать. Зачем? У него была Джой. Уинки отыскал ее глазами. Она продиралась сквозь разноцветную толпу, раздавая приветливые улыбки.

- Уинк. Сегодня будет что-нибудь? - наконец, дойдя до них и не дожидаясь ответа, прижалась к плечу Дэвида, смотря на него снизу вверх так, что Уинки первый раз в жизни показалось, что он живет на Земле зря. Что значило существование перед этим взглядом, в котором не было места ничему, кроме любви.

Дэвид ответил на взгляд, и мир мгновенно покачнулся в зеркалах его зрачков, уступив ей место. Уинки глубоко затянулся, и невидяще посмотрел в зал. Да, он был немножко влюблен в Джой, но не сознался бы в этом даже самому себе. И еще гордился тем, что именно ему Дэвиду выпало счастье любить самую прекрасную девушку на Земле. И быть любимым так, что все стихи всех поэтов казались нечего не стоящим анекдотом.

"Вот они, люди, ради которых был сотворен мир" - сказал он себе. "Вот оно, сердце жизни". И ощутил на секунду, убрав всепоглощающую волю, что любят не его, единственного и прекрасного в своей единственности, что никто и никогда так не полюбит его, и кинулся в прямой звук, где скрипка билась о камни ритма, как белая чайка с перебитым крылом, одна, как он. Джой посмотрела ему вслед с чуть виноватой улыбкой и перевела взгляд на Дэвида. Как всегда, ее сердце взорвалось бесконечным счастьем: вот он, мой; навсегда, и прижалась к нему всем телом. "Бедняжка" - имея в виду Уинки, но уже забыв о нем. Скоро ночь - сказали их тела, безуспешно пытаясь скрыть великую радость. "Впереди ночь, словно первая, словно последняя, единственная, одна из многих, великая, наша", - подумал Дэвид. "Я буду тебя любить, как никогда не любил" - молча сказал он. "Вся жизнь впереди, "подумала она, - "моя у тебя, твоя у меня". И мысли ее смешались в одной бурной сверкающей чистой реке счастья. Губы неслышно шевельнулись в одной из молитв всех влюбленных: "Я люблю тебя".

Уинки, давно забывший о своем космическом одиночестве и непоправимом горе, отдавал тело свое тело ритму, и сердце его пело великой радостью жизни. Он не заметил, как они вышли. Лес был охвачен пожаром. Освещенные стволы уходили вверх, как органная месса. Чуть слышно бормотал ветер, Уинки, опустив голову на колени, сидел около тела Дэвида и ждал.