Читаем Кукум полностью

Теперь Малек выходил со мной поохотиться совсем недалеко, предоставив мне расставлять силки. Он уже почти не покидал пределов лагеря. Долгие часы просиживал он у своей палатки с затуманенным взглядом, блуждающим, наверное, в каких-то дебрях, где полным-полно дичи. Анна-Мария готовила ему поесть, помогала передвигаться. С трудом удавалось ей скрывать печаль, видя его таким ослабевшим. Бывало, что по вечерам, после сытного ужина из зайчатины, к нему возвращалась бодрость и он усаживался среди внуков и рассказывал им истории, которые сам услышал из уст своего предка в верховьях Пессамита, жизнь-то пошла оттуда.

После Рождества весь край накрыло словно колпаком лютого холода. Трескучие морозы со всех сторон сковали лес. Дичь не осмеливалась вылезти из гнезд. Зима в который раз сжимала нас своей ледяной хваткой.

Томаса тревожило то, что отец с трудом передвигается, и он решил перенести лагерь немного к югу. Мы усадили Малека в тобогган, который тащил Томас, прежде укутав его в меховые одеяла и шкуры. Оставшуюся поклажу тащили остальные члены семьи, даже малыши. Моя часть состояла из палатки, инструментов и одежды. Лоб я обвязала кожаным ремнем, чтобы лучше распределить вес груза и облегчить ношу. Несмотря на лютый мороз, мы шли по окаменевшему лесу, и со всех градом катился пот.

Старый кочевник, окруженный родней, казался безмятежным. Когда-то, много лет назад, Малек признался мне, как представляет свои последние минуты.

– Старость-то, ее ведь тоже Бог сотворил. Она понемножку лишает людей сил. Зрения, слуха и всех тех мелочей, что позволяют им жить. Такая вот ослабленность и обязывает других помогать старикам, поддерживать их, проявлять великодушие. Старость всем идет на пользу. Так уж все устроил Творец, Альманда.

Я вспомнила его слова, когда мы медленно продвигались, залитые светом без тепла, который проливало на нас северное солнце. Малек помогал своим отцу с матерью. И теперь его дети делали то же самое. Жизнь шла своим чередом, совершая все тот же круг, который и предписывал порядок вещей.

По вечерам Даниэль с Томасом укладывали отца ближе к огню в его палатке. Анна-Мария спала рядом, следя, чтобы очаг не потух, и вовремя подбрасывала дрова. Иногда мы останавливались на пару-тройку дней, чтобы дать старику восстановить силы. В таком темпе нам понадобилось около трех недель, чтобы добраться до озера ля Карп к северу от ущелья Мануан, где мы и разбили лагерь в густом сосновом бору. Прекрасное местечко, чтобы пережить остаток зимы.

Малек казался счастливым. Ел он с нами, но просил пораньше уложить его спать. Анна-Мария подолгу оставалась рядом с дедом. Соединявшая их связь была очень крепкой. С самого раннего детства своей первой внучки он проявлял к ней чудеса терпения и безграничного великодушия. А теперь вот она ухаживала за ним, растирала ему плечи и руки, когда он жаловался на ломоту, разводила и поддерживала огонь в очаге и рассказывала ему всякие истории, чтобы отвлечь его. Иногда, пробудившись от глубокого сна, он смотрел на Анну-Марию взглядом, полным любви.

Несколько недель уже нам казалось, что ему лучше. Боли в груди прекратились, и он меньше страдал от онемения. Томас подолгу сидел с отцом. Просто молча держал его за руку.

Из-за лютых холодов охота по-прежнему выдалась скверной. Выживали мы в основном благодаря тем редким зверям, которые попадались в наши силки. Скоро должны были прилететь казарки.

По утрам, осмотрев силки, я выходила на речку, прорубала топором дыру в толстой ледяной корке и забрасывала удочку. Иногда ловила прекрасных судаков, что очень радовало Малека – ведь это была его любимая рыба.

– Уананиш – рыба важнейшая, – говаривал он, – зато судак с его плотной мякотью и маслянистым вкусом самый вкусный.

Дни стали длиннее, а погода теплее, когда наконец прилетели первые казарки. Однажды к вечеру Анна-Мария с Жаннеттой принесли их, и я зажарила птиц на вертеле над огнем. Вся палатка наполнилась ароматом жарившегося птичьего мяса, и в глазах Малека загорелся огонек. Наверное, это был огонек гордости, какую испытывал старый охотник, видя подвиги внучек. Это пиршество возвестило о весне и скором возвращении к Пекуаками.

Но Малеку не суждено было снова увидеть озеро. Той же ночью он умер во сне. Утром вся семья обступила его тело в последний раз. Я вынула мою Библию, и мы помолились Творцу, не сомневаясь, что Малек, проживший столь образцовую жизнь, предстал перед ним. У Анны-Марии и Жаннетты уже не осталось слез. Как и у Томаса, Даниэля и Марии. Она казалась окаменевшей и растерянной. Я впервые видела ее такой. Она держала холодную руку отца, болея душой, с покрасневшими от слез глазами, горло у нее перехватило.

Наши песнопения слились в один голос – голос семьи Малека – и подымались ввысь, отзываясь эхом меж деревьев и в горах, а восточный ветер возносил их в небеса. По крайней мере мы надеялись на это.