Илья обернулся. Лужок за усыпальницами был пуст. Ни единого прямоходящего парнокопытного. Илья поискал взором маму и Дагмару, но они скрылись с глаз. Елка заскребла деревянной культей по асфальту, Илья снова забросил ее на спину и двинулся по аллее, мимо оссуариев, задушенных корнями, Девы Марии с отколотым лицом, изувеченного знаменосца, несущего вахту над давно сгнившей домовиной всеми забытого воина. Потревоженные кошки грациозно спрыгнули с усыпальницы. Ясени за оградками царапали небо скрюченными ветвями.

Илья много раз бывал здесь: у отчима, Кафки, у военного мемориала на Девятое Мая. Он любил прогулки по кладбищам, но отчего-то сейчас, среди белого – серого – дня, его бросило в жар. Он казался себе человеком, с которого сняли шкуру: забытое чувство, связанное с опытом наркотического похмелья. Приступ агорафобии после бессонной ночи с Викой.

В него бросались со всех сторон: мусорные контейнеры, набитые венками и пластиковыми лампадками. Витки колючей проволоки, острые пики забора, бронзовые кольца, чтобы при необходимости поднять многотонную плиту и выпустить скребущихся. Безглавые големы погостов, настежь открытые, зазывающие внутрь себя склепы, завывающие отверстия (просто сквозняк!). Запашок падали и церкви.

Илья остановился, чтобы перевести дыхание. Потянулся было к телефону, чтобы шутливо спросить маму, не потеряла ли она кого, но увидел стену, напичканную урнами с прахом, за которой, вспомнил он, находилась могила дяди Гонзы. Дурацкая паранойя отступила. Даже стало светлее: солнце выкатилось из-за туч.

Илья пошел вдоль стены, желая поскорее покончить с поминальными ритуалами. Принести отчиму елку…

«…а если адресата не будет дома, – учили на курсах почтальонов, – оставить квитанцию».

Солнце слепило, и стена колумбария показалась прищурившемуся Илье почтовым шкафом. С выцветших фотографий смотрели мертвые. У мертвых в их застекленных ящиках было приданое: искусственные цветы, фарфоровые зверушки, накрахмаленные салфетки, просьба оплатить аренду гробового места. Илья увидел Лесю, и сердце пропустило удар.

Лесина голова – обгоревшая, с чертами лица, оплывшими, как воск, но все равно узнаваемыми – была заточена за грязным стеклом. Зажаренные губы склеились. Волосы облепили череп безобразными черными перьями. Левая глазница была пуста, а из правой торчал «пипак» – почтовая кнопка SOS.

– Сынок! Ты чего там застрял?

– Иду, – проскрипел Илья. Он набрался мужества и снова посмотрел на стену колумбария. Он ошибся, решив, что галлюцинации сгинули с осенью. То, что он принял за Лесину голову, было урной, рисунком трещин и потеками извести на стекле.

Или Леся явилась ему среди праха и тлена, чтобы о чем-то предупредить.

<p>24</p>

Расставшись с Дагмарой, Саюновы поехали на станцию имени физиолога Ивана Петровича Павлова. Илья предложил маме еще немного прогуляться. Он боялся, что эта встреча будет последней: страх, не поддающийся рациональному объяснению, но гложущий изнутри. При этом Илье удавалось маскировать свои истинные эмоции. Он умудрялся шутить и восхищаться архитектурой, был взвинчен, деятелен и слишком улыбчив для человека, видящего отрезанные головы. А впрочем, возможно, с такой улыбкой люди и сходят с ума.

Держась под руки, Саюновы дошли до неоготического костела святой Людмилы. У подножья массивной лестницы стояли палатки и роились люди. На решетках истекали соком сосиски, доходили до кондиции румяные пышки с козьим сыром, нож стесывал мясо с крутящегося на вертеле «вепрева колена». Сладкоежки предпочитали засахаренные орехи и псевдотрадиционные «трдельники», взрослые грелись горячим вином, а дети – какао. Площадь пахла мясом, кипящим во фритюрницах маслом, корицей и рождественскими свечками-франтишками.

Неспешно курсируя от палатки к палатке, Саюновы запаслись шерстяными носками, елочными игрушками и прочей мелочью, которую мама раздарит друзьям, а после ели картонными вилками хрустящую рыбу, прожаренную во фритюре. Говорили о маминых проектах и Януковиче. Илья считал, что «Беркут» подавит восстание, а мама предрекала вступление Украины в Евросоюз в пятнадцатом, максимум, году.

– А твои все мотаются, – сказала мама. Илья обернулся в направлении ее взгляда – на желтый фургон чешской почты, идущий с Площади Мира на Югославскую. – Как работа? – спросила она.

Он стал отшучиваться, рассказывать о забавных фамилиях адресатов: «Пан Достал и пан Ломик на одном ящике, такой угрожающий ящик, ломик он достал!» Мама не улыбнулась, а провела пальцами по щеке Ильи и проговорила печально:

– Береги себя, сыночек. Не нравишься ты мне.

– Дожились. Родной матери не нравлюсь.

– Не натвори бед, умоляю.

– Мам, я в порядке.

– Надеюсь, сын.