– Это честь – влиться в нашу семью, – сказала пани Моравцева.

– Подарить себя чему-то большому, – сказала пани Влчкова.

– Понять, что то, чем ты дорожишь, – это хлам по сравнению со служением.

– Аминь, – сказала пани Влчкова.

Женщины замолчали. Одна смотрела в окно, другая чиркала карандашом в блокноте.

– Ну я пойду, – замялся Илья. Начальницы словно забыли про него. Он вышел в коридор, хмурясь. Подумал: «Чудно́. Влчкова сказала, в полночь заканчивается испытательный срок. Не завтра, не в понедельник, а почему-то в полночь…»

Почтамт стучал печатями, пищал сканерами, скрежетал своими желтыми зубами – принтерами. И если бы он не был звеном в цепи государственной, всем известной организации, Илья заподозрил бы, что по ошибке угодил в секту.

<p>23</p>

С мамой Илья встретился на Желивского, в ста метрах от могилы Кафки. Мама была не одна, а со своей золовкой Дагмарой – сестрой покойного супруга. Дагмара поцеловала Илью в воздух возле щеки и заметила, что он сильно осунулся. Защищая сына, мама рассказала о его тяжелом, но таком полезном труде.

Декабрь не баловал снегом. Температура и ночью не опускалась ниже нуля. Старожилы вспоминали былые зимы – санки, снежки, снеговики; пражане, которым было за семьдесят, как Дагмаре, еще помнили коньки на Влтаве.

Илья показал женщинам небольшую елочку, упакованную в сетку, и они хором похвалили его выбор.

– Гонзочке понравится, – сказала мама.

– Он говорил, Рождество без елки – не Рождество, – сказала Дагмара.

Илья подумал, что отчиму давно безразличны хвойные деревца, но вслух, конечно, ничего не сказал.

– Я игрушки купила. – Мама позвенела пакетом. – Поставим елочку на могилу, нарядим, будет у Гонзочки праздник.

Илья с грустью вспомнил, как в первые недели переезда притирался к отчиму, был колючим и взбалмошным, и как отчим во всем ему потакал, старался угодить и знакомил с чешскими традициями. Дядя Гонза больше не зажжет свечу на адвентном венке, не закурит сигару у камина, не будет подпевать Карелу Готту. Праздники – они для живых.

– У вас плащик новый, – сказала Дагмара маме. – Такой модный.

– Сейчас расскажу, где я его достала! – Мама взяла пожилую золовку под руку, и они пошли к кладбищу. Илья закинул елку на плечо и последовал за ними.

Ольшанское кладбище – на самом деле двенадцать отдельных кладбищ – занимало площадь в пятьдесят с лишним гектаров, на которых обрели покой два миллиона человек: жертвы чумы и жертвы дрезденской битвы тысяча восемьсот тринадцатого года, красноармейцы и их враги власовцы, чешские легионеры и добряк Гонза, коллекционировавший модели троллейбусов, любивший пельмени, яркие носки и маму Ильи. Мама, подумал Илья, тоже однажды поселится здесь, возле мужа и мужниных родителей. А он купит на торгах елку для мертвых.

– Тут Ян Зейер лежит, – сказала мама. – Сынок, ты знаешь Зейера?

Илья порылся в памяти.

– Архитектор эпохи Ренессанса?

– Неоренессанса, – поправила мама и сказала Дагмаре горделиво: – Он знает. Светлая голова.

Закаркали вороны. Мама с Дагмарой болтали о скидках. Илья не вслушивался, он засмотрелся на некрополь. Вокруг топорщились, льнули друг к другу, кучковались, как заговорщики, могильные плиты. Порой под ними зияли дыры, поражающие интимностью норы, ведущие прямиком в оббитые тафтой сундуки с бренными останками, грудными клетками, сердитыми черепами. Взор увяз в мешанине надгробий, многие из которых пали ниц или, притомившись, легли на соседей. Кладбище бахвалилось своими сокровищами, выставляло, как на некрофильской ярмарке: рыжие от коррозии кресты и истлевшие металлические розы, масонские символы в треугольных нишах и роскошные грибницы у подножья часовни на круглой площади, покосившиеся стелы и просевшие в червивую почву тумбы. В граните, оберегающем захоронения, в глыбах саркофагов чернели оконца, глазки, натолкнувшие Илью на странную, неуютную мысль: мертвые любят подглядывать.

Расстояние между Ильей и женщинами увеличилось. За решетками внутри фамильных склепов вырисовывались алтари, облепленные воском и свечными огарками. Тут были сороки, клюющие из мисок; спартанская простота безымянных захоронений; новенькие цепи на вратах угрюмого готического мавзолея; затхлый воздух, дохнувший из сводчатого пространства погребальной камеры, к которой Илью потянуло необъяснимое любопытство, и он сильнее отстал от своих женщин.

Тут были скорбящие ангелы у последних пристанищ ведьм, разбойников и палачей; проникающая в поры сырость; купидоны на могиле малышей, задавленных родной матерью; латынь, улитки и мокрицы; нечто похожее на пулевые отверстия в волглом песчанике и нечто похожее на козла, вставшего на задние ноги, чтобы осквернить захоронение.