Читаем Красный дом полностью

Анжела никогда по-настоящему не понимала современную поэзию. Даже сборник Шеймаса Хини «Смерть натуралиста» и подобные ему. Автор производил приятное впечатление, и Анжела пыталась вникнуть в его стихи, но они казались ей прозой, которую нужно читать очень медленно. Старые стихи она понимала. «Спит алый лепесток, и белый спит…» Теннисона или «Вдоль Ла-Манша, буйным мартом, тащит груз британец валкий…» Мейсфилда. Запоминающиеся слова, которые можно передавать из поколения в поколение. А так называемый «вольный стих» напоминал Анжеле «вольное вязание» или «вольную интерпретацию фактов». Вот, например… Она взяла наугад книгу с полки – «Пауки» Станимира Стойлова в переводе Люка Кеннарда – пролистала несколько страниц. «Инкубаторы луны… земля во рту моего отца…»

Они у переправы. Ричарду восемь. Он не помнит, что это за место. Переправа с цепью, приводимой в движение подводными механизмами. Удивительно. Ржавый металл, грузы, морские брызги. Ричард не видит отца, но ощущает его присутствие – тот будто излучает некое поле, отчего стрелка внутреннего компаса Ричарда указывает вправо.

В ящике письменного стола в потрепанном коричневом конверте он хранит три фотографии. Надо бы показать их Анжеле. Отец склонился над капотом «хиллман-эвенжер». Отец толкает тачку, в которой сидят Ричард с Анжелой. Отец на пляже, за его правым плечом бетонный дот: он будто позирует в минуту затишья перед боем. У отца бакенбарды, закатанные рукава открывают мускулистые руки, и на каждом фото он неизменно с сигаретой. Ричард до сих пор помнит мягкость коричневого чехла для фотоаппарата, грубоватый ворс внутренней поверхности и кисловатый запах кожи, из которой он сделан.

Ричард даже гордился тем, что его отец скончался преждевременно – ведь все самые интересные приключения происходят с сиротами, хотя ни одно из происшествий в его детстве нельзя было назвать приключением. Одноклассникам он говорил, что его отец был солдатом, шпионом с фальшивым паспортом и убил человека в России. Директор как-то сказал Ричарду: «Если ложь войдет у тебя в привычку, то позже тебе будет трудно». Это единственное, за что Ричарду стало по-настоящему стыдно. Даже сейчас, при воспоминании об этом, он испытывал стыд. Почему-то ему и в голову не приходило рассказать кому-либо, что случилось с матерью. Сейчас он воспринял бы все по-другому. Сейчас ему было бы не все равно.

Вспомнилась чайка. Это случилось тогда же, у переправы? Чайка села Ричарду на голову, и он завизжал, а отец смеялся, глядя, как он плачет. Царапины кровоточили и медленно заживали, и Ричард еще несколько дней находил у себя в волосах кусочки коросты.

Бенджи держит ладонь в воде, наслаждаясь бликами солнца и шелковистой упругой волной у пальцев. Может ли кто-нибудь укусить его? Щука, например, или рак? Но ему не так уж и страшно, он учится быть храбрым.

В шесть лет у него был воображаемый друг по имени Тимми: блондин с взъерошенными волосами, йоркширским акцентом и сандалиями, которые Бенджи жаждал иметь – если хорошенько топнуть, на них загорались зеленые огоньки. Ранимость Тимми порой раздражала Бенджи, хотя в других эта черта заставляла его проявлять заботу. Взрослые не помнят, насколько прозрачна эта граница, не помнят легкость, с которой ребенок изобретает монстров и находит сокровища в подвале. Кроме того, взрослые разговаривают сами с собой. Может, это гораздо разумней? Если ты на льдине, с обмороженными пальцами, а твои спутники ухнули в ревущую бездну? Но открыв глаза, ты видишь их спокойно сидящими у другого края палатки. Они кажутся знакомыми, однако путь откуда бы ни было так долог. Ты знаешь, что твоему мозгу не хватает сахара и кислорода. Ты знаешь, что все слабее держишься за реальность. И это зеленое полупальто… Ты думал, что они исчезли, но теперь осознаешь, что все эти годы они терпеливо ждали того момента, когда вновь понадобятся тебе.