Читаем Красное море полностью

Во дворе была вырыта огромная яма, выложенная изнутри глиной. В ней сохранялся постоянный холод, как в холодильнике, там были свалены туши овец, баранов, свиней, бочки с вином… Петька встал, покачался на негнущихся ногах, отхлебнул из бутылки, и пошёл к выходу. Чёрный сидел, прислонившись к стене, любуясь цветными видениями, которые проплывали перед глазами. Видения были настолько реальными, что, казалось, протяни руку и они твои. Вот проплыла обнажённая женщина, с торчащими грудками, с вишнёвыми сосками, она изгибалась в танце, показывая все свои интимные места, руки к нему тянула, за шею обнимала… Женьке тоже хотелось её обнять, но руки отяжелели, не поднимались. Только внизу живота приятно разливалось тепло, и члену становилось тесно… Её лицо приблизилось, казалось, он даже запах её ощущает. И лицо какое-то знакомое… И вдруг женщина закричала. Даже не закричала, заорала, завизжала, да так, что уши заложило. Он открыл глаза. Женщина исчезла, но крик не прекратился. И доносился он из женской половины дома. «Петька, скотина!», — понял Чёрных. Вскочил, бросился к выходу. Он не знал, где находятся женские комнаты, заметался… Ахмед тоже вскочил, но побежал в противоположную сторону. В три прыжка Женька догнал его, толкнул, старик врезался головой в стену, потом бросился к двери… Чёрных за ним. Дверной проем был узкий, а Ахмед толстый, они и застряли. Но вид, который открылся женькиным глазам, был достоин комедий Гайдая. В небольшой комнате находились все жены Ахмеда, и все визжали, как поросята, которых режут, закрывали лица подолами чёрных платьев. Только одна не орала, та самая, которою Петька зажал в углу и впился в её губы поцелуем. Не похоже, чтобы она вырывалась. Возможно, ей даже нравилось это, потому и не орала, как остальные. Хотя остальные может потому и орали, что это не их целовали. Казах лапал женщину без всякого стеснения во всех доступных местах. Задрал ей юбку на голову и шуровал руками где-то между ног. Ширинка у него была расстёгнута, и оттуда торчал набухший член с красно-синей головкой, похожий на шариковую ручку с набалдашником. Женька даже удивился, что у его друга такой тонкий член.

Ахмед что-то страшно закричал, рванулся вперёд, но Женька успел подставить ему подножку. Старик со всего маху грохнулся на пол и, кажется, отрубился. Даже бабы орать перестали, глядя на распростёртого мужа.

— Бежим! — закричал Чёрных. — Бежим! Он убьёт тебя!

Петька оглянулся, стеклянными глазами посмотрел на Черныха. Казалось, что он вообще ничего не слышал. И вдруг Казах изогнулся весь, зарычал по-звериному, и белая струя брызнула на обнажённое бедро женщины. Ахмед начал подниматься.

Женька кинулся к открытому окну, нырнул в него «ласточкой». Петька, недолго думая, не успев застегнуть ширинку, прыгнул за ним. Оказавшись за пределами дома, они, что есть силы, припустили к виноградникам. Остановились только тогда, когда на горизонте замаячила «точка». Посмотрели друг на друга и громко захохотали.

— Ты… ты зачем на бабу полез? — вытирая слезы, спросил Чёрных.

— Он сам виноват, — еле успокаиваясь, сказал Казах, — зачем нас провоцировал?

— Во, блин, какие слова знаешь! А если Ахмед пожалуется?

— Не, не пожалуется. Я ж её не трахнул. Не успел.

А ночью на «точку» обрушился шквальный огонь. Утром обнаружили троих убитых и четверых раненых… И полностью опустевший кишлак Ахмеда. Никого. Ни старика, ни его жён, ни стада овец, ни верблюдов, ни ослов…

Через месяц Женьку Черныха и Петьку-Казаха Леонова перебросили на другую «точку», ближе к Баграму. Здесь жизнь была повеселее. Рядом находился военный аэродром, столовая с симпатичными поварихами и официантками, медсанбат с врачихами и медсёстрами, уютные квартирки, где обретались жены офицеров-лётчиков, посходившие с ума от безделья, в отличие от своих мужей, которые каждый день летали на бомбёжку, разведку и «зачистку»… Короче, здесь была полная лафа. Правда, и возможность пойти на операцию, в рейд, значительно увеличивалась. Чёрных служил радистом-авианаводчиком. Это, как говорили знающие люди, «прямая дорога на тот свет». Женька, правда, не сильно в это верил, до сих пор все как-то нормально было, миновала его смерть косорукая… Во всяких передрягах бывал, через многое прошёл, но ангелы все ещё как будто хранили его. Даже к наркотикам не пристрастился. Один раз как-то попробовал любопытства ради уколоться, температура поднялась, плохо стало, рвало… Нет, героин, гашиш, ханка, — это не для него. Травка — ещё куда ни шло. Но уж лучше водочку, если на то пошло, нашу, родную, российскую… Когда в госпитале после первого ранения лежал, насмотрелся на наркоманов. Как головой в стену бились, как ногтями себе кожу разрывали, как выли, словно звери лесные, как умирали, скорчившись, подтянув колени к подбородку… Возненавидел он тогда всю эту жизнь неприкаянную, отцов-командиров, на эту войну их пославших, жиреющих за счёт солдатни, жён их возненавидел, продающихся за сто афгани любому встречному-поперечному… Возненавидел, но не озлобился.