Читаем Кола Брюньон полностью

Сбежался народ, меня подняли. Ох и досадно же мне было.

– Да это я нарочно… – только и сказал я.

Хотел встать… Ой, щиколотка! Упал… Щиколотка оказалась сломана. Меня уложили на носилки и понесли. Мартина, идя следом, взывала к Небу, а соседки обступили носилки с двух сторон, причитали и обсуждали случившееся; все вместе мы напоминали картину из евангельской истории: положение во гроб сына Божьего. Новоявленные Марии причитали кто во что горазд, суета была страшная. Мертвый бы проснулся. Я-то мертв не был, но притворялся таковым: иначе пришлось бы принять на себя весь этот шквал. Внешне весь такой благообразный, безбранный и со всем согласный, с запрокинутой головой и торчащей вверх бородой, внутри я весь кипел…

Конец октября

Попалась птичка? За лапку! Господи, неужто ты не мог, если уж тебе так захотелось позабавиться, сломать мне ребро или руку и оставить мне мои подпорки? Стонал бы я не меньше, но при этом не был бы повержен. Ах, ты злюка проклятый! (Будь благословенно имя Твое!) Он как будто только и думает о том, как бы вас вывести из терпения. Он ведь не может не знать: для меня дороже всех земных благ, работы, пирушек, любви и дружбы та, кого я завоевал, – моя свобода, дочь не богов, а людей. Оттого-то Он и привязал меня за ногу в моей конуре (еще и потешается, прохиндей). И вот я лежу на спине, как какой-нибудь жук-скарабей, и созерцаю паутину на потолке и чердачные балки. Тут вся моя свобода!.. А все ж таки я еще не весь твой, дружище. Вяжи мое тулово, привязывай, скручивай, стягивай, а ну, еще разок, как вяжут цыплят, предназначенных на вертел!.. Ну что, поймал? А как быть с моим духом? Как быть с ним? Вот ведь взял да и был таков, только его и видели, а с ним и мое воображение. Попробуй их поймать! Для этого нужны крепкие ноги. У моего кума воображения они не переломаны. Давай, догоняй, приятель!..

Должен сказать, поначалу я был сильно не в духе. Язык у меня остался, и я сполна воспользовался им – чертыхался и ругался напропалую. Все эти дни ко мне лучше было не подходить. Вместе с тем я знал: мне некого винить, кроме самого себя. Знал я это отлично. Да еще все, кто меня навещал, трубили мне в уши:

– Ведь говорили тебе! Выдумал тоже лазить, как кошка! Старик, а туда же! Тебя предостерегали. Но ты не желал никого слушать. Не сидится тебе на месте. Вот и добегался! Так тебе и надо.

Хорошее утешение! Когда ты несчастен дальше некуда, тебе всячески доказывают, желая подбодрить, что ты к тому же еще дурак дураком! Мартина, мой зять, друзья, посторонние – словом, все, кто меня навещал, словно сговорились. А мне, лежащему без движения, с ногой в капкане, лопающемуся от злости, приходилось безропотно сносить их порицания. Даже маленькая язва Глоди наставляла меня:

– Ты плохо себя вел, дедуля, поделом тебе!

Я швырнул в нее ночным колпаком и крикнул:

– Проваливайте все!

И вот меня оставили в покое, одного, но веселей мне от этого не стало. Мартина, дочурка моя, упрашивала меня позволить ей перенести мою постель вниз, в комнату за лавкой. Но я (говоря по совести, мне было бы только лучше) ни в какую не соглашался, сказано нет, значит нет, черт бы их всех побрал! И потом, когда у тебя не все в порядке, не больно-то приятно показываться людям. Мартина, назойливая, как бывают только мухи и женщины, не унималась. Если бы она меньше наседала на меня, я бы, может, и уступил. Но она чересчур упорствовала: согласись я спуститься, она бы с утра до ночи трубила о своей победе. Так что я послал ее куда подальше. А заодно туда же отправились и все остальные, и меня оставили помирать со скуки. Да только жаловаться не приходилось: ты сам этого хотел, Кола!..

Но истинной причины, почему я так упрямился, я не выдавал. Когда ты не дома, у чужих, то боишься их стеснить и не желаешь быть им обязанным. Это неверный расчет, если хочешь, чтобы тебя любили. Худшая из глупостей – позволить другим тебя забыть… Забывали меня без труда. Я никуда не показывался. Но и ко мне больше не приходили. Даже Глоди. Мне слышно было, как она смеется внизу; я и сам в душе смеялся, но при этом вздыхал, потому что мне очень хотелось знать, чему она смеется… «Неблагодарная!» Виня ее, я понимал, что на ее месте поступил бы так же… «Веселись, краля моя!..» Но только когда ты не в силах шевельнуться, приходится, ради того, чтобы чем-нибудь занять себя, слегка прикинуться Иовом⁹⁵, изрыгающим хулу всему и вся со своего гноища.