Читаем Кола Брюньон полностью

Однажды, когда я был распростерт на своем ложе и меня одолевали мрачные мысли, ко мне заявился Пайар. Признаться, встретил я его не очень-то приветливо. Он сидел передо мной в ногах кровати, благоговейно держа в руках завернутую в бумагу книгу, пытался вести беседу и безуспешно затрагивал то одну тему, то другую. Всем им я со свирепым видом сворачивал шею с первого же слова. Он отчаялся и не знал, что сказать, покашливал, похлопывал рукой по краю кровати. Я попросил его перестать. Тогда он совсем затих и не смел шелохнуться. Я же посмеивался про себя и думал: «Дружище, теперь тебя мучит совесть. Если бы ты дал мне взаймы, когда я тебя просил, мне бы не пришлось изображать из себя каменщика. Получай: я сломал себе ногу! Хорошо же ты поступил, ничего не скажешь! Это все из-за твоей скупости я теперь в таком виде».

Он больше не решался заговаривать со мной; я тоже силился не давать языку воли, но мне до смерти хотелось этого, и я не выдержал:

– Да говори же! Или ты у изголовья умирающего? Зачем приходить и молчать, черт возьми! Ну, говори или убирайся! Да не вращай глазами-то. Не тереби книгу. Что это там у тебя такое?

Бедняга встал:

– Я вижу, что раздражаю тебя, Кола. Я ухожу. Я принес было тебе эту книгу… Это, видишь ли, плутарховы «Жизнеописания знаменитых людей»⁹⁶, переложенные на французский язык мессиром Жаком Амио, епископом Оксеррским. Я думал… – Он все еще не мог решиться окончательно, – …что, может быть, ты получишь… – Боже, чего это ему стоило! – …удовольствие, вернее, утешение в ее обществе…

Зная, до чего этот старый стяжатель, обожающий книги еще больше, чем деньги, не любит их никому давать (когда, бывало, дотронешься до одной из них в шкафу, на его лице появлялась гримаса страдающего любовника, узревшего, как какой-нибудь нахал лапает его возлюбленную), я был тронут величием его жертвы.

– Старый друг, ты лучше меня, я скотина; я обошелся с тобой нехорошо. Обними меня, – проговорил я.

И сам обнял его. После чего взял книгу из его рук. Он был бы не прочь ее у меня отобрать.

– Будешь ли ты беречь ее?

– Не беспокойся, – ответил я, – я положу ее под голову.

Он нехотя, видимо, не очень успокоенный, ушел.

А я остался вдвоем с Плутархом из Херонеи, вернее, с маленьким пузатым томиком, толщина которого превосходила его размер в высоту; в нем было тысяча триста страниц убористого и плотно напечатанного текста, наполненного словами, как мешок зерном.

«Тут хватит корму на три года для трех ослов, – подумалось мне, – если они будут поглощать пищу без передышки».

Сперва я принялся разглядывать имеющиеся в начале каждой главы изображения голов прославленных героев, как бы отрезанных, завернутых в лавровые листья и помещенных в круглые медальоны. Им не хватало только веточки петрушки в носу. «К чему все эти греки и римляне? Они умерли, их нет, а мы живы. Что они могут рассказать мне такого, чего бы я не знал не хуже их? – размышлял я. – Что человек – дрянной, хоть и занятный скот, что вино с годами становится лучше, а женщина нет, что во всех странах большие грызут малых, а когда их самих сгрызут, малые над большими смеются? Все эти римские говоруны соловьем заливаются. Элоквенция мне по нраву, но я их заранее предупреждаю: говорить будут не одни они; я им клювы-то позатыкаю…»

Затем я стал небрежно перелистывать книгу, рассеянно закидывая в нее скучающий взгляд, словно удочку в реку. И с первого же взгляда, друзья мои, был поражен… Вот так-так!.. Ну и улов! Поплавок нырял и нырял, а я не успевал вытаскивать таких карпов, таких щук! Да еще и неведомых рыб, золотых, серебряных, радужных, усеянных самоцветными каменьями и рассыпа́вших вокруг целый столп искр… Они жили, плясали, извивались, прыгали, шевелили жабрами и били хвостом! А я-то считал их мертвыми!.. С этой минуты, если бы мир рухнул, я бы того не заметил, потому как следил за удочкой: вот уж клев так клев! Что это за чудище вылезает из воды на сей раз?.. Диковинная рыбина с белым брюхом и в кольчуге, зеленой, как колос, или синей, как слива, сверкающей на солнце, взлетает, подцепленная на леску!.. Дни (а может, недели?), которые я провел за чтением, – лучшие в моей жизни. Будь благословенна моя сломанная щиколотка!

Будьте благословенны мои глаза, сквозь которые проникают в меня чудесные видения, заключенные в книгах! Мои колдовские глаза, которые за вязью жирных и плотных знаков, бредущих черным стадом по странице меж двух рвов ее белых полей, воскрешают исчезнувшие армии, рухнувшие города, римских ораторов и суровых правителей, героев и красоток, что водили их за нос, ветры равнин, солнцем озаренное море, восточные небеса и канувшие в небытие снега!..