Читаем Кола Брюньон полностью

Как-то вечером я выглянул наружу и увидел свою дочь, поднимающуюся по косогору в направлении моего дома. Я запер калитку, а сам затаился у ограды. Она пришла, стала стучать, звать, толкать калитку. Я превратился в дохлого барана. Почти перестал дышать (меня как раз разбирал кашель).

– Открой! Я знаю, что ты там, – без устали кричала она и била то кулаком, то сабо по калитке.

«Какая бойкая бабенка! Если высадит калитку, мне не несдобровать», – подумал я. И уж было собрался открыть, чтобы заключить ее в свои объятия. Но так не играют. Когда я играю, я всегда стремлюсь побеждать. Я продолжал упрямиться. Мартина покричала-покричала, да и перестала. До меня донеслись ее несмелые удаляющиеся шаги. Я покинул укрытие и стал хохотать… хохот вперемежку с кашлем душил меня… Вдоволь насмеявшись, я вытер глаза и тут услышал голос, донесшийся откуда-то сверху, с ограды.

– И не стыдно тебе?

Я чуть не упал. Подскочив на месте, я повернулся и увидел Мартину, цепляющуюся за ограду и глядящую на меня.

– Попался, старый шутник, – с суровым выражением глаз произнесла она.

– Попался, – только и мог я выговорить от удивления.

После чего мы оба покатились со смеху. Пристыженный я пошел отворять. Она вошла и, как какой-нибудь Цезарь, картинно встала передо мной.

– Проси прощения, – велела она.

– Mea culpa, – произнес я. (Но это было как на исповеди, когда знаешь, что завтра снова начнешь грешить.)

Она ухватила меня за бороду и потянула к себе.

– Стыд и срам! Стыд и срам седовласым старикам, а ума-то под картузом меньше, чем у карапузов!

Раз, другой, третий дернула она меня за бороду, как за язык колокола, вправо, влево, вверх, вниз, потом похлопала по щеке и поцеловала.

– Почему ты не приходил, гадкий? – сказала она. – Гадкий, ты же знал, что я тебя жду!

– Доченька моя, я все тебе объясню…

– Объяснишь у меня. Ну, живо, идем!

– Позволь! Я не готов! Дай мне собрать пожитки!

– Твои пожитки! Боже ты мой! Я сама их соберу.

Она накинула мне на плечи мой старый плащ, нахлобучила мне на голову потертую войлочную шляпу, застегнула меня, отряхнула и сказала:

– Готово! В путь!

– Одну минутку, – сказал я и присел на ступеньку.

– Как? – возмутилась она. – Ты сопротивляешься? Не хочешь идти ко мне?

– Вовсе я не сопротивляюсь, придется к тебе идти, раз уж нельзя иначе.

– Очень любезно! Так вот, значит, какая твоя любовь!

– Я тебя очень люблю, дорогая дочка. Но мне было бы приятнее видеть тебя у себя, чем жить у чужого человека.

– Так я чужой человек?! – возмутилась она.

– Ты его половина.

– Вот уж нет! – воскликнула она. – Не половина и не четверть. Я целая, с головы до пят. Я его жена: возможно. Но и он – мой муж. И я хочу того же, что и он, если он хочет того же, что и я. Можешь быть спокойным, он будет счастлив, что ты живешь у меня. Хотела бы я посмотреть на то, как он был бы недоволен! Ха-ха!

– Верю, – отвечал я. – Так и господин де Невер, когда вводит в наш город свой гарнизон. Я многих его солдат брал на постой. Но сам-то я не привык жить на постое.

– Привыкнешь. И никаких возражений! Марш!

– Пусть будет так. Но при одном условии.

– Как, уже условия? Быстро же ты обвыкся.

– Вы разместите меня согласно моим пожеланиям.

– Я вижу, ты собираешься тиранить меня. Пусть так.

– Слово?

– Слово.

– И еще…

– Хватит! Ишь разошелся! Пойдешь ты, наконец? – она схватила меня за локоть железной хваткой, да пребольно так, мне пришлось подчиниться.

Когда мы добрались до ее дома, она показала мне комнату, предназначенную для меня: в глубине лавки, теплую, под ее крылышком.

Добрая дочка обращалась со мной, как с сосунком. Постель была готова: пуховая перина, свежие простыни. А на столе в стакане – букетик вереска. На душе стало весело и тепло, и, готовясь поблагодарить ее, я подумал: «Славная моя Мартина, держись! Ох и разозлю я тебя!»

И заявил как отрезал:

– Это мне не подходит.

Видно было, что она разобиделась, но смолчала и показала мне другие комнаты нижнего этажа. Я не пожелал занять ни одной из них и остановил свой выбор на крошечном чулане в мансарде под крышей. Она стала кричать, на что я ей твердо заявил:

– Тебе решать, красавица. Либо я поселюсь здесь, либо вернусь в свой кута.

Ей пришлось уступить мне. Но с тех пор, что ни день, в любой час дня она принималась за свое:

– Ты не можешь там оставаться, тебе будет удобнее внизу. Скажи, что не так. Ну же, толоконный лоб, почему ты отказываешься?

– Потому что не хочу, – лукаво отвечал я.

– Ты меня вынудишь проклясть тебя, – кричала она, негодуя. – Но я знаю, почему… Гордец! Гордец, который не желает ничем быть обязанным своим детям! Обязанным мне! Ужо́ тебе! Я тебе задам трепку!

– Так ты меня заставишь принять от тебя хотя бы затрещины.

– Иди уже, нет у тебя сердца.

– Девочка моя!

– Давай, строй из себя белого и пушистого. Брысь, видеть тебя не могу.

– Моя большая, славная душенька-подруженька!

– Теперь еще и обхаживать меня вздумал, подхалим? Льстец, трепло, враль! Ну когда ты перестанешь смеяться мне прямо в лицо своим большим уродливым ртом?

– А ну-ка, посмотри на меня. Да ведь и ты смеешься.

– Нет.

– Смеешься.

– Нет! Нет! Нет!!