Читаем Кассия полностью

Христодул начал свою работу в императорской канцелярии почти одновременно с возвратившимся в столицу Фотием и попытался подружиться с ним, благо они были почти одного возраста. Однако дружба не состоялась: Фотий был вежлив и любезен, но не отвечал на попытки Христодула установить более тесные отношения. Фотий вообще казался Христодулу, да и не ему одному, несколько странным, точнее, загадочным: он не был замкнутым, свободно общался со всеми, мог рассказать много интересного, остроумно пошутить, ответить на вопрос, выслушать чужую жалобу и найти слово утешения – но при этом оставался от всех закрыт. При общении с ним казалось, что разворачиваешь вещь, обернутую многими слоями материи: вот сейчас, вроде бы, ты снимешь этот слой и, наконец, увидишь предмет, но разворачиваешь – а там снова такая же холстина… В канцелярии Фотия и Христодула считали ценными работниками, но если последнего отличали за усердие и расторопность, то первого – за совсем иные качества, из которых необыкновенная память была далеко не самым выдающимся, хотя уже одна она сама по себе была незаменима в работе с документами: Фотий походил на ходячий справочник – он всегда помнил, что где лежит, какой документ уже отправлен в архив, а какой еще должен болтаться где-то на столах или в шкафах Консистории, какая дата стоит под тем или иным императорским распоряжением, когда именно было принято или отправлено то или иное посольство, и скольких человек наградил василевс новыми чинами во время торжеств в честь очередного праздника. Фотий был начитан: он мог дать почти любую справку – касалась ли она Священного Писания или церковных канонов, истории Ветхого Рима или деяний императоров Рима Нового, греческой грамматики или творений эллинских поэтов, писаний святых отцов или учений древних философов. Лизикс однажды пошутил, что молодому человеку осталось только заучить наизусть «Эклогу» и прочие законы. Законодательные акты Фотий, действительно, знал не так уж хорошо, однако и здесь он мог быстро сообразить, в каком разделе соответствующей книги следует искать те или иные сведения, и редко ошибался. Фотий был умен, и Лизикс, хотя весьма благоволил Христодулу и не упускал случая похвалить его перед императором, обращался с ним как с подчиненным, с Фотием же говорил как с равным…

Всё это в совокупности постепенно стало вызывать у Христодула раздражение против Фотия – тем более сильное, что не было совершенно никакого повода выказать свою неприязнь. Между тем история с Начертанными братьями окончательно отдалила друг от друга молодых людей: в то время как большинство работников канцелярии расточали Христодулу – Бог знает, насколько искренне, но, по меньшей мере, достаточно бурно – всяческие поздравления по поводу его сочинения, которым были заклеймены «нечестивцы и преступники», Фотий отмалчивался, и в его молчании Христодул явственно ощущал неодобрение. Это выводило молодого человека из себя, и, наконец, однажды он, выслушав похвалу своим стихам от очередного зашедшего за документами чиновника, вдруг повернулся к Фотию и спросил:

– А тебе, Фотий, мои стихи, как видно, не понравились?

Окружающие на мгновение замерли, а потом все, как один, посмотрели на асикрита, которому был задан вопрос. Конечно, в канцелярии уже успели заметить молчаливое неодобрение Фотия и догадывались о его причинах – при дворе знали, что молодой человек не состоит в церковном общении с иконоборцами, но говорить об этом было не принято: асикрит был родственником императрицы, про чью «слабость» к иконам тоже было известно…

Фотий, казалось, нимало не смутился и спокойно ответил:

– Там есть ошибки в размере.

Протоасикрит мысленно зааплодировал, хотя внешне ничем не выдал своего восхищения: Лизикс был убежденным иконоборцем, но это не мешало ему ценить достоинства людей из противного лагеря. Остальные тоже поняли, насколько ответ Фотия был находчив и одновременно насмешлив, и глаза всех обратились к задавшему вопрос.

Кровь бросилась в лицо Христодулу. Несколько мгновений он молча смотрел на Фотия, не зная, что сказать. Согласиться, что в стихах есть ошибки, значило признать, что стихи нехороши и действительно могут не нравиться любителям поэзии – а Фотий знал в ней толк, хотя, по-видимому, не слишком ее любил. Оправдываться, что император нарочно повелел написать стихи с ошибками, значило «подставить под удар» самого василевса и вообще вступить на довольно зыбкую почву: кто знает, не донесут ли потом об этом государю?.. Доказывать, что на самом деле для Фотия дело вовсе не в размере, а в содержании и применении ямбов? Глупее не придумать! Только выставишь себя в смешном свете, ведь Фотий-то ничего не сказал. Ничего, кроме правды – что у ямбов сбит размер!..

Неизвестно, сколько бы продолжалось это мучительное для Христодула молчание и чем бы оно закончилось, если бы в залу не вошел логофет геникона.

– Что это тут у вас, почтеннейшие? – спросил он, оглядев всех и остановившись взглядом на Христодуле с Фотием. – Молодые люди не поделили невесту?