– Дорогая, – сказал Феофил несколько усмешливо, – «для меня неприятны подобные речи!» Удивительно, как вы все вдруг озаботились судьбой этого жалкого мазилы! Умереть может? А почему бы ему и не умереть? Он ведь этого хочет – пострадать за свою веру! Вот пусть и пострадает! Или ты хочешь лишить его мученического венца? – тон императора становился всё более саркастическим. – К тому же, как говорил поэт, «невозможно весь человеческий род неисчетный от смерти избавить»! Видишь ли, я забочусь о том, чтобы наши подданные оказывали должное уважение тем, кому до́лжно, в том числе патриарху, и покойному, и нынешнему, а Лазарь их поносил при каждом удобном случае. А ведь он должен был благодарить меня за то, что я с ним еще милостиво обошелся – в Елевфериевой тюрьме он жил в довольно сносных условиях! Но он даже и не подумал ни о чем таком, вот и получил свое. А ты о чем заботишься, августейшая? Об умножении рьяных обличителей моей «ереси»? Или, может, – император пристально поглядел на жену, – этот мазила рисовал тебе твои «прекрасные куколки», и потому тебе его так жаль?

Феодора чуть порозовела, на миг опустила взор, но тут же вновь подняла глаза на Феофила и вдруг с выражением прочла:

Пока она читала, во взгляде императора отразилось сначала удивление, затем что-то похожее на восхищение и, наконец, заплясали веселые искорки. Когда августа умолкла, он несколько мгновений молча глядел на нее, а потом еле заметно улыбнулся и сказал:

– «За это слово, пойди»: я освобожу твоего Лазаря.

В тот же вечер иконописец был выпущен из тюрьмы, Сергий Никетиат и Ирина приняли его к себе в дом, и приглашенный ими врач несколько дней залечивал раны на руках монаха, но когда они чуть-чуть поджили, Лазарь, поблагодарив своих благодетелей, покинул Город, чтобы скрыться в монастыре так называемого Грозного Предтечи, на северной оконечности Босфора на азиатском берегу, между Диевым мысом и Иероном. Обитель эта стояла на крутом холме, окруженная с одной стороны морем, с другой – лесом и глубоким рвом, и, по причине своей труднодоступности, была местом, где часто укрывались иконопочитатели.

– Феодора, как ты этого добилась? Просто чудо какое-то! – сказала августе Ирина при встрече.

– Да нет, никакого чуда, – задумчиво ответила императрица. – Просто я, кажется, немного научилась играть на лире.

Часть V. Но всех побеждает истина

1. Год триумфа

Поход против арабов летом пятнадцатого индикта оказался на редкость удачным: ромеи осадили и взяли большую крепость Запетру, а затем города Малатию и Самосату, причем все мужчины были перебиты, а женщин и детей забрали в плен. Халиф не смог подоспеть на помощь с войсками, поскольку был занят борьбой со всё еще сопротивлявшимися мятежниками Бабека. Византийцы, озлобленные на агарян, никого и ничего не щадили. Император не стал препятствовать проявлению мстительных чувств – он и сам не испытывал к врагам жалости, потерпев от них столько поражений в прежние годы. Ему вспоминалось Гомеровское: «Гнев мой жесток после бедствий, какие в боях претерпел я»…

Выслав в столицу гонцов, император повелел всё подготовить к триумфальному въезду. Когда Феофил прибыл во Врийский дворец, навстречу ему из Города приплыли императрица со свитой, эпарх и Синклит. Синклитики приветствовали василевса поклоном у входа во дворец, а Феодора встретилась с мужем в нижней зале и впервые за все его возвращения из военных походов ясно ощутила, что он рад ее видеть.

– «О, Пенелопа, еще не конец испытанием нашим», – шепнул он ей, еле заметно улыбаясь, – все эти церемонии только к вечеру закончатся!