Читаем Кассия полностью

…В начале мая с Сицилии пришла хорошая весть: огромное агарянское войско подошло к Кастроджованни, но было полностью разбито ромеями, а арабского военачальника взяли в плен. Это воодушевляло, и император решил не упускать благоприятного момента и нанести удар арабам на востоке.

Подготовка к походу уже заканчивалась, и Феофил собирался через неделю выступить из Города, когда эпарх донес василевсу, что монах Лазарь, заключенный два года тому назад в тюрьму при Елевфериевом дворце, снова уличен в иконописании. Лазарь был посажен за то, что не только писал иконы, но и распространял эпиграммы против иконоборцев, сочиненные студитами, а особенно поносил патриарха Антония и синкелла как «главарей нечестия», когда же его пытались урезонить, заявлял, что «во всю землю вышло вещание их», а потому нельзя молчать, ибо «двоедушный муж нетверд во всех путях своих». Монаху дали две сотни ударов бичом и отправили в тюрьму, но теперь открылось, что кто-то из посетителей передавал ему вместе с едой краски, а вместе с книгами дощечки, подготовленные для писания икон. Сторожа уверяли, что ни о чем не подозревали, а что до посетителей, то их было немало за прошедшие два года, иконописца навещали даже сестры августы…

Император целыми днями был занят военными упражнениями со своими тагмами и, не расположенный затевать расследование накануне отправки в поход, повелел перевести Лазаря в Преторий и прижечь ему обе руки, «чтобы больше никаких икон не писал, вот и всё». Приказ был выполнен на другое же утро: в присутствии эпарха монаху приложили к обеим ладоням раскаленные железные пластины и держали до тех пор, пока он не потерял сознание, после чего заключили в одну из подвальных камер.

В тот же день Феодора, достав вечером из сундучка свои иконы, заметила, что образ Спасителя, подаренный ей некогда Ириной, потемнел, а позолота стала тусклой. Императрица перепугалась: хотя она не была суеверна, но такое явление видела впервые и подумала, не случилось ли чего у сестры. Наутро она отправилась к Ирине, захватив с собой икону. Сестра удивилась, увидев у себя августу в столь ранний час, на расспросы ответила, что у них всё, как всегда, но когда Феодора показала ей потускневшую икону, Ирина побледнела.

– А ты знаешь, кто написал этот образ? – спросила она в волнении. – Монах Лазарь, он замечательный иконописец, я ему много икон заказывала… И знаешь, что было вчера? Ему прижгли руки каленым железом! Он едва не умер, а сейчас в Претории, в подвале, не знаю, выживет ли… Я пыталась навестить его вчера вечером, но меня не пустили, – голос ее задрожал от слез, и Ирина умолкла.

Феодора в ужасе смотрела на сестру.

– Железом? Руки? За что?

– За то, что он продолжал писать иконы, сидя в тюрьме. Он ведь уже два года сидел, только в Елевфериевой… Но туда ему можно было передавать краски и доски, я сама передавала… Он не может жить без иконописания, понимаешь? Это его жизнь, он бы с тоски умер, если б не мог рисовать!.. Он, конечно, бывает резок… иконоборцев много порицал, особенно святейшего, вот и посадили… А теперь… Боже мой! Не знаю, что и будет… Умрет он там, в Претории! – Ирина не выдержала и расплакалась.

– О, Господи! – проговорила императрица. – Погоди, не плачь… Я попробую поговорить с Феофилом!

– Думаешь, он тебя послушает? – недоверчиво спросила Ирина. – Сергий пытался с ним вчера поговорить… Государь, правда, выслушал, но знаешь, что сказал? «У тебя, должно быть, доброе сердце, но почему ты так просишь именно за этого преступника, а не за какого-нибудь другого? Чем остальные хуже?» На том разговор и кончился…

– Я попробую сделать так, чтоб он послушал, – ответила августа.

После полудня император пришел к жене, забрал ее и дочерей, и они вышли погулять в сад, а когда возвратились и няньки стали укладывать девочек спать, Феодора сказала, что ей нужно кое о чем поговорить с Феофилом, и они вышли на балкон.

– Послушай, я узнала от сестры, что монаху Лазарю прижгли руки, и теперь он в подвале Претория. Это правда?

– Да, и там ему самое место, – ответил император жестко.

– Феофил, отпусти его, прошу тебя! Руки у него изувечены, писать иконы он всё равно не сможет, так какая от него опасность? А в Претории он ведь умереть может…