Читаем Кассия полностью

Она открыла глаза. Перед ней на коленях стоял Евдоким и с вопросительным ужасом глядел на нее, в лунном свете его лицо казалось мертвенно-бледным. Императрица не удивилась, даже не шевельнулась. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза.

– Государыня, что с тобой?

– Я хочу умереть.

– Августейшая… встань, Христа ради! Надо идти домой.

– Нет. Я хочу умереть. Не мешай мне, Евдоким.

Она опустила ресницы и через несколько мгновений ощутила, как сильные нежные руки поднимают ее и куда-то несут. И ей вдруг стало очень спокойно: она не чувствовала больше ни обиды, ни гнева, ни боли, пропало и желание умереть – хотелось только, чтобы ее вот так несли, а она бы ощущала своей грудью, как стучит сердце в груди рядом, и как два сердечных ритма постепенно сливаются в один…

Кувикуларии императрицы думали, что она у мужа, и были глубоко поражены, когда комит схол внес ее в покои замерзшую и лишившуюся чувств. Поднялся переполох, августу стали отогревать, растирать, препозит тут же приказал натопить ближайшую из дворцовых бань…

Комит схол доложил о происшедшем императору после утреннего приема чинов, рассказав о том, где нашел августу, и передав ее слова, что она хотела умереть. Упомянул он и о том, что собственноручно принес ее во дворец.

– Прости мою дерзость, трижды августейший! – тихо сказал Евдоким, глядя в пол. – Но я побоялся, что, если пойду за кувикулариями, государыня совсем замерзнет, а встать и идти она не хотела.

– Ты поступил правильно, – сказал Феофил и чуть нахмурился.

Он уже знал от Схоластикия, что императрица приходила ночью. «Опять я перегнул палку! – подумал он. – Вот и захочешь епитимию нести, а не выходит! Или, может, – он усмехнулся, – самая тяжелая епитимия состоит как раз в том, чтобы жить с женой? Но ведь в этом есть своя приятность… Вот дьявол! Если б еще всегда можно было знать, в чем состоит добродетель в том или ином случае!.. Хотела умереть! И ведь могла замерзнуть, если б не Евдоким… О, Господи!..»

После литургии он зашел проведать жену. Феодора уже успела напариться в бане, выспалась и лежала в постели свежая и румяная, лениво следя за возней маленькой Анны, которая ползала тут же по пурпурным простыням. Когда муж вошел, императрица поглядела на него чуть насмешливо и спросила:

– Ты пришел пожелать мне доброго утра, дорогой?

Он сел на край ложа и пристально посмотрел на нее.

– Феодора, зачем ты это сделала?

– Так, захотелось освежиться. Во дворце такой спертый воздух, знаешь! Просто дышать нечем!

– Послушай, я серьезно.

– И я серьезно. Что ты тут видишь несерьезного?

– Так ведь можно заболеть и умереть.

– Да, и что? Неужто ты обо мне пожалеешь? Ведь тогда у тебя будут все возможности нести епитимию! До конца жизни! – она рассмеялась. – Или ты будешь слезы лить… о потере удобной подстилки? Ты же ведь согласен с Палладом:

В глазах Феофила отразилось замешательство, а Феодора, заметив это, продолжала еще язвительнее:

– Что, не ожидал? Думал, ты один такие стихи любишь почитывать, а я – так, только если про любовь? Глупая, горькая женщина… Твоя любимая эпиграмма ведь, правда? Двумя линиями отчеркнул!.. Но брачного ложа ты больше не хочешь, так чего ж еще тебе хотеть от меня? Значит, только узреть меня на смертном одре! Не так ли? Ах, да, я забыла: тебе ведь наследник нужен! Я еще не выполнила свое предназначение! Как выполню, может, собственноручно в Босфор кинешь!

– Прекрати! – он встал, очень бледный.

– Ну, вот какой недотрога! Когда ты произносил речи о добродетели, о христианской любви, о воздержании, я тебя слушала. А как сама сказала два слова, так сразу «прекрати»… Хорошо, будь по-твоему. Жена ведь должна повиноваться мужу!

Феодора замолкла, притянула к себе дочь и повернулась на другой бок, обратив к Феофилу спину. Он несколько мгновений смотрел на жену, а потом молча направился к двери.

– Кстати, я и не знала, что так приятно, когда носят на руках! – сказала императрица ему вдогонку, а когда он остановился и обернулся, продолжала с улыбкой: – Ты ведь меня никогда на руках не носил, Феофил! Только вот недавно пригрозил, что вынесешь из спальни…

– Ты как-то сказала мне, что я жесток, – тихо проговорил император. – Это правда, к сожалению. Но ты сама жестока не меньше, – он повернулся и вышел из комнаты.