Читаем Кассия полностью

После рождения Анны императрица тщетно ожидала возобновления супружеской жизни: Феофил был весел, предупредителен, любезен, но и только. Вскоре наступил пост, однако, когда он окончился и прошли Рождественские праздники, всё оставалось по-прежнему: император обращался с женой просто как с хорошим другом и, казалось, нисколько не страдал без плотских утех; было трудно поверить, что это тот «голодный зверь», с которым Феодора предавалась ночным наслаждениям год назад. Пожалуй, она могла бы восхититься аскетичностью мужа, если б его способность «быть монахом» с каждым днем не выводила ее из себя всё больше… Прошел целый год! Она ужасно изголодалась по мужу и его ласкам, но даже когда он изредка обнимал или целовал ее, у нее возникало ощущение, что он точно так же мог бы поцеловать сестру, дочь… или вообще какую-нибудь статую! Наконец, императрица не выдержала и пришла вечером в покои василевса.

Феофил сидел перед камином с книгой на коленях, протянув ноги к огню, и читал при свете медного пятилампадного светильника на высокой ножке, стоявшего рядом с креслом. Со спины императора грела жаровня – январь в этом году выдался холодным. Услышав звук отворяющейся двери, Феофил повернул голову, увидел жену и, приподняв одну бровь, совсем как синкелл, спросил:

– Ты пришла пожелать мне спокойной ночи, дорогая?

– Не прикидывайся! – закрыв дверь, императрица сняла мафорий и бросила на маленький столик в углу. – Ты прекрасно знаешь, зачем я пришла.

– Как ты неизящно выражаешься, Феодора. Женщине, которая хочет чего-то добиться от мужчины, следовало бы действовать более искусно.

– Можно подумать, когда ты хотел от меня того же, ты действовал искусно!

– Разумеется. Искусно и изящно, – он отложил книгу, поднялся с кресла и окинул жену взглядом. – Разве я когда-нибудь грубо хватал тебя и тащил в постель? Но на самом деле, даже действуя грубо, я всё равно добился бы своего, ведь ты тогда хотела того же, что и я, не так ли?

– Ты хочешь сказать, что теперь… не хочешь?

– Сказать, что я не хочу такую прекрасную женщину, как ты, значило бы нанести тебе оскорбление, а мне вовсе не желалось бы тебя оскорблять. Я и так обижал тебя слишком часто, – он умолк и устремил взор на огонь в камине.

– И тем не менее, ты опять собираешься обидеть меня, – проговорила августа.

Феофил снова повернулся к ней.

– Нет, просто… Видишь ли, я хочу положить хоть какой-то предел собственному сладострастию. Ведь оно меня даже до прелюбодеяния довело, как тебе известно. А прелюбодея полагается на много лет отлучать от причастия, ты знаешь об этом? Меня не отлучили, но епитимию я всё же должен понести. И поскольку я падок до известного рода наслаждений, то логично именно в них себя ограничить – по крайней мере, на время.

Она несколько мгновений смотрела на него, пытаясь понять, действительно ли он говорит серьезно, или опять насмешничает, и выпалила:

– Ты просто изобрел очередной способ помучить меня!

Феофил почувствовал раздражение, но постарался унять его и сказал спокойно и тихо:

– Ты ошибаешься.

– О, я всегда ошибаюсь! – Феодора усмехнулась. – А ты всегда прав! Это я уже усвоила за прошедшие годы! Только знаешь, что? Прежде чем такие епитимии назначать, неплохо было бы согласовать их со мной, ведь это и меня касается! И потом… мы и так с тобой были врозь почти год… Чем не епитимия?

– Это не епитимия, а всего лишь естественный закон. Даже бессловесные животные не совокупляются с беременными. А потом заповедь о посте… Епитимия начинается там, где ты можешь делать что-то, но не делаешь.

– Значит, сначала ты мне изменяешь, и я должна страдать, а потом ты каешься, а я всё равно должна страдать?!

Он какое-то время молча глядел на нее.

– Тебе никогда не приходило в голову, что ты слишком ненасытна? А если б я вдруг умер, что бы ты делала? Сразу вышла бы за другого?

У нее задрожали губы.

– Почему тебе доставляет удовольствие меня мучить?

– Мне это не доставляет удовольствия, и я тебя не мучаю. Я просто пытаюсь тебе кое-что объяснить. Но ты, я вижу, не способна понять. А может быть, я плохо объясняю… Хорошо, в таком случае оставим это, и я скажу тебе просто: потерпи… хотя бы до Пасхи. Я думал о более долгом сроке, но я тебя пожалею. Всего три месяца, совсем недолго.

– Не хочу. Я хочу сейчас.

– А я не хочу.

– Неужели?

Развязав пояс, Феодора скинула с себя верхнюю тунику, осталась в одной нижней, прозрачной, подошла к мужу и посмотрела ему в глаза.

Он отвел взгляд, отошел от камина, прислонился спиной к стене, скрестив на груди руки, и сказал, не глядя на жену:

– Знаешь, я не Иосиф, а ты не жена Пентефрея. Одевайся и уходи.

– Нет, не уйду! В конце концов, ты не имеешь права лишать меня «супружеского утешения», я читала об этом у Златоуста!

– Похвально, что ты читаешь Златоуста. Но, помимо него, о супружеской жизни писали и многие другие отцы. Я мог бы привести гораздо больше святоотеческих высказываний такого рода, что… ты, пожалуй, обвинила бы меня в гнушении браком. Но я не буду тебе ничего доказывать. Одевайся и уходи. Или ты ждешь, чтоб я вынес тебя отсюда на руках?