Читаем Кассия полностью

– Заткнись! – рявкнул на нее Стефан.

Через несколько дней, когда Антоний немного оправился после бичевания, Стефан доложил о заключенном императору, а после приема чинов, по приказу Феофила, привел к нему монаха и заявил, что тот пять месяцев морочил ему голову «иносказательной болтовней» и никаких денег отдавать не собирается, а только «проедал зазря государственный хлеб».

– Так освободи его сегодня же, – сказал император, даже ничего не спросив у монаха.

Стефан издал какой-то гортанный звук и поклонился в знак покорности. Император жестом приказал ему отойти к дверям и, обратившись к Антонию, сказал:

– Ступай, отче, туда, где ты жил, ничего не бойся… и молись за нас.

Монах поклонился, внимательно посмотрел на императора и тихо ответил:

– Молиться буду, по мере моих сил, государь. А ты, августейший, не унывай. Страсти так скоро не побеждаются.

Феофил чуть вздрогнул и посмотрел на старца вопросительно. «Что он знает? Откуда? Прозорливец?..» Этой ночью императора опять снедали вожделения и мечты о той, которую он давно должен был забыть, а утром он проснулся с чувством, будто наелся полыни, и до сих пор горечь не оставляла его душу. Неужели монаху открылось это?!..

– Не смущайся, государь, – сказал Антоний всё так же тихо. – Я тоже человек и знаю, что такое похоть. Дело бесов искушать, а наше – противиться, а если и падать, то сразу вставать и опять бороться. Господь многомилостив!.. Прощай, государь!

Антоний возвратился в Вифинию и зажил по-прежнему, ежедневно вознося молитвы о телесном и душевном здравии императора и всей его семьи, а когда прислуживавший ему монах заметил, что «государь ведь еретик», сомневаясь, можно ли за него молиться, отшельник строго взглянул на него и сказал:

– Чадо, в юности я, грешный, сподобился узнать великого подвижника, прозорливца и молитвенника, это он наставил меня на монашский путь и я многим ему обязан. Так вот, до монашества он был разбойником и убийцей. Только раз в году, переменив свой разбойнический вид, он ходил в Иерусалим поклониться святым местам, а потом опять принимался за прежнее и провел так многие годы. Но Господь даже такого злодея призвал к покаянию и сделал великим святым! Неужели, по-твоему, Он не может призреть и на государя? Ведь государь заботится о подданных, о бедных и обижаемых, прилежит к божественным службам и старается делать всё, чтобы, в меру своего разумения, благоугодить Богу! Сказано у апостола: «Молитесь друг за друга, да исцелитесь». И как могу я презреть просьбу государя, ведь он сам просил меня молиться за него! Ты, чадо, воспитан православными родителями, подвизаешься в православном монастыре и готов уже думать, верно, что в этом есть твоя заслуга, а ведь это только милость Божия. Подумай, что бы с тобой могло быть, если б тебя с детства воспитывали иконоборцы и внушали, что их ересь и есть самая истинная вера… Смотри, как бы нам, мнящимся быть богатыми, не оказаться окраденными на суде Христовом, если мы будем осуждать других!

Спустя две недели после того, как Антоний покинул Константинополь, заведующего прошениями постигла кара, о которой его предупреждала жена: императору подали жалобу, что Стефан вымогал деньги у одного из просителей, а когда началось разбирательство, выяснилось, что это далеко не первый случай подобного злоупотребления, и Феофил осудил Стефана на изъятие имущества и ссылку из Города вместе с семьей. Слуга, отказавшийся бичевать Антония, возблагодарил Бога, что не послушался приказа Стефана: он был уверен, что навалившиеся на заведующего прошениями бедствия были наказанием за грех против подвижника…

Врийский дворец, где император собирался проводить самое жаркое время года, к лету был достроен, оба храма в нем торжественно освящены патриархом, император устроил прием чинов и пышный обед, а на другой день, когда церемонии окончились, сам взялся показывать жене дворец, зная, что такая прогулка вдвоем доставит ей больше всего удовольствия. Феодора была поражена необычной отделкой помещений, пестрыми цветочными и растительными узорами, геометрическими орнаментами, множеством воздушных арок и узорчатых решеток. Когда император с женой дошли до одной из спален, где стены были выложены ярко-синим камнем, по которому шел золотой орнамент, напоминавший морскую рябь, нижняя часть стен была задрапирована зеленовато-синим шелком с золотым узором из рыб и причудливо переплетавшихся водорослей, а на темно-синем потолке мерцали золотые звезды, утомившаяся Феодора – она была уже на седьмом месяце беременности и быстро уставала – опустилась на большую обтянутую синим шелком подушку, лежавшую прямо на покрытом коврами полу, и, с улыбкой глядя на Феофила, сказала:

– Я в восторге! Арабы, наверное, не такие уж дикие, если живут в таких дворцах! Правда, сначала мне показалось, что всё слишком пестро, но теперь я вижу, что в этом есть своя особая красота… – она огляделась вокруг. – А эта спальня просто великолепна!

– Она в арабском стиле, но узоры я придумал сам, – сказал император. – Звездная ночь, морские глубины…