…Вскоре после смерти Сардского архиепископа Флорина заявила, что уходит в монастырь, решив превратить в обитель собственный особняк в Псамафийском квартале. Августейшую чету эта новость не огорчила: Феодора после разговора о пророчестве была сердита на мать, а Феофил никогда не испытывал к теще особых симпатий; впрочем, император выделил ей значительную сумму на постройку храма в новосозданной обители. Каломария вообще сказала, что мать «могла бы это сделать и раньше», сразу после смерти отца, «при ее-то благочестии», а Петрона не без яда заметил, что «для некоторых благочестие это такой молоток, чтобы стучать окружающим по голове»…

Феофил действительно был недоволен тем, как обернулась история с допросом Евфимия: посылая Арсавира с Феоктистом на остров Святого Андрея, он не предполагал, что они в своем усердии переусердствуют.

– Вот тупицы! – сказал он в сердцах синкеллу. – Теперь, пожалуй, из-за них меня станут обвинять в том, что я приказал убить этого старика! А Феоктист оправдывается: мол, он никак не мог поверить, что Евфимий ничего не скажет даже под бичами…

– Сардский владыка всегда был упрям, – заметил Иоанн. – Что делать! Не огорчайся, государь. Не думаю, что это вызовет много обвинений против тебя. Евфимий, как ни поверни, повинен в государственном преступлении – как еще назвать это их «пророчество»? А по политическим делам и не такое бывало при прежних государях… Если кто и будет слишком возмущаться, то всё те же иконопоклонники. Но они всегда недовольны, такое уж у них занятие, – Грамматик насмешливо улыбнулся.

– Наверное, ты прав… Впрочем, если меня эта история и огорчает, то не слишком. Я просто в последнее время бываю раздражителен… Иногда, знаешь ли, очень раздражает, когда не можешь понять, зачем в твоей жизни происходят некоторые вещи!

– Да, акростих жизни невозможно прочесть так быстро, как нам того хочется.

– Хорошо бы, если б его хоть когда-нибудь стало возможно прочесть! – Феофил побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Скажи-ка мне отче… Если б я пришел к тебе на исповедь и спросил, идти мне на «маневр» или нет, что бы ты мне ответил?

– Государь, – ответил синкелл, пристально взглянув на императора, – если ты придешь ко мне на исповедь и задашь такой вопрос, я дам тебе ответ в меру моего понимания. Но только если ты придешь на исповедь. В духовной жизни я не люблю условных вопросов и ответов. То, что я могу сказать тебе, будет или верно, или неверно. Ты же в любом случае всё равно поступишь так, как сам сочтешь нужным. Поэтому нет смысла говорить об этом. А на исповедь ко мне ты не придешь. По крайней мере, сейчас.

Феофил усмехнулся. Иоанна не обманешь!.. Да, он прав: сейчас императору не хотелось исповедаться у него. Исповедь в посты у патриарха ни к чему не обязывала: можно было назвать грехи в общих словах, получить разрешение, и всё – Антоний, если кающийся сам не задавал ему вопросов, никогда не пытался говорить каких бы то ни было поучений. С Иоанном так, разумеется, не получится. Если б император решил исповедаться у игумена, то не для того, чтобы просто получить разрешение от грехов, а для другого. Оба прекрасно это понимали, и именно к этому другому Феофил сейчас был не готов: он подозревал, что исповедь у синкелла будет тем, что можно назвать «мечом обоюдоострым, который проходит до разделения души и духа, составов и мозгов», знал, что это не может быть не больно, – и боялся этого. Когда-то ему думалось, что Иоанн попросту не сможет понять его страданий, а значит, и подать нужный совет, потому что сам никогда не испытывал такой страсти; теперь Феофил сознавал, что игумен, пожалуй, мог бы понять его лучше, чем кто бы то ни было, – и, однако, василевс не был готов к такому разговору… Он слишком ко многому обязывал бы, а император… Да, Иоанн и тут был прав: в вопросе о «маневре» Феофил не послушался бы никого, кроме себя. Он еще колебался, но… был ли это вопрос благочестия или всего лишь вопрос времени?..

– Ты прав, отче, – сказал он. – Но если… «маневр» осуществится… я приду к тебе на исповедь, – император говорил это, не отрывая взгляда от лица синкелла, но так и не смог прочесть ни намека на тайные мысли Иоанна.

– Как тебе будет угодно, августейший.

7. Знамения

После Пятидесятницы к Феофилу явился начальник прошений Стефан, сообщил, что «треклятый монах не желает отдавать долга», и спросил, каковы будут распоряжения василевса. «Ах да, этот отшельник!» – вспомнил император и удивился, как это он напрочь позабыл о нем.