Читаем Кассия полностью

А в это время никомидийский затворник стоял у окна своей башни и провожал взглядом повозку, увозившую девушку, которой он только что предрек царство. Во взгляде Исаии сквозила печаль. Когда повозка скрылась из виду, он отошел от окна и, повернувшись, взглянул на потемневшую икону в углу.

– Да благословит тебя Бог, дитя! – повторил он шепотом. – Корону ты получишь… но то, о чем ты мечтаешь, – нет.

…Войско, высланное императором против мятежника Фомы, было не очень многочисленным: хотя поражение армии, посланной еще Львом Армянином для усмирения восставших, показало, что мятежник собрал вокруг себя вовсе не «сброд», как думали в столице поначалу, тем не менее Михаил, посовещавшись с синклитиками, решил, что нескольких тысяч с лихвой хватит, чтобы противостать дерзкому «хромому», как он презрительно называл давнего знакомца. Императорские войска, отправленные в Анатолик, не ждали впереди серьезного сопротивления и предвкушали легкую победу, скорое возвращение, награды от василевса… Они жестоко обманулись: если в начале восстания Фома набирал в свое войско преимущественно иверов, армян и абасгов, а отчасти персов, то теперь на его сторону уже перешли многие части фемных войск не только Анатолика, но и Каппадокии, Харсиана и Халдии. Решающую роль в успехе Фомы сыграли два обстоятельства. Во-первых, он весьма удачно повел дела с арабами. Поклонники Аллаха в начале мятежа, пользуясь сумятицей, участили набеги на приграничные области Империи, и Фома стал опасаться, что если этому не положить предел, то он не только не сможет привлечь на свою сторону местное население, но вызовет недовольство и уже собранных под его знамена людей. К тому времени он уже собрал значительные военные силы и, рискнув ополчиться против арабов, сумел отразить их натиск и даже вынудил халифа пойти на соглашение, пообещав платить определенную дань – благо деньги у него были – в обмен на спокойствие приграничных областей.

Из чего сделать второе крыло, вознесшее бунтовщика к успеху, Фоме подсказала смена власти в Константинополе. Несмотря на то, что изначально девизом восстания, поднятого турмархом федератов, было «освобождение Империи от ненасытного зверя», который «под видом правосудия казнит, не милуя», а «под видом искоренения нечестия истребляет подданных», и что новый император прекратил преследования иконопочитателей и объявил помилование многим из попавших при Льве в немилость, это не остановило мятежников. Воцарение «какого-то там косноязычного мима» – со времени провала восстания Вардана Турка Фома взаимно недолюбливал бывшего доместика экскувитов – подало славянину мысль на первый взгляд несколько неожиданную, если не безумную, но по дальнейшему успеху показавшуюся ему прямо-таки внушенной Богом. «Самозванный император» – так Фома называл Михаила, предполагая на основе слухов, доходивших из столицы, что доместик совершил переворот со своими друзьями-придворными, а значит, являлся мятежником, к тому же отнюдь не благородного происхождения, – был совсем недостоин столь высокого положения. То ли дело император, хоть и свергнутый когда-то из-за властолюбия собственной матери, но вполне законный, рожденный в Порфировой палате Священного дворца! И Фома объявил себя Константином, сыном покойной императрицы Ирины, якобы чудесно спасшимся от ослепления и до сих пор тайно скрывавшимся под выдуманным именем: теперь его час пробил – настала пора получить обратно незаконно отобранный некогда ромейский престол. Успех этой выдумки в народе оказался столь велик, что Фома временами сам почти верил в нее. За полгода смелыми военными действиями он снискал такое уважение у арабов, что в результате переговоров с халифом Мамуном добился разрешения на коронацию. Она торжественно состоялась в Антиохии при огромном стечении народа: патриарх Иов возложил на Фому императорский венец, собравшиеся кричали «Свят!», певчие пели подобающие похвалы, – словом, всё происходило так, как обычно при коронации в константинопольской Великой церкви.

Церемонии проходили при поклонении иконам, и это породило в народе слухи, что Фома непременно восстановит почитание святых образов, если войдет в Город. Однако сам мятежник ничего определенного на этот счет не говорил – как и его константинопольский противник, он не хотел отталкивать от себя ни одну из сторон, ведь иконоборческие настроения были сильны, особенно среди военных. Мамуну Фома пообещал после взятия Константинополя прислать богатые подарки и, расточая халифу любезности, дошел до того, что сказал: «Мы верим в единого Бога, как и вы!» Это вызвало некоторое смущение среди окружения мятежника, зато халиф был очарован «ромейским владыкой» и даже выделил в помощь ему несколько отрядов конницы – знаменитых лучников, которые скакали наперегонки с ветром, налетали подобно вихрю и так же быстро исчезали, оставляя за спиной десятки воинов противника, пораженных меткими стрелами.