Читаем Кассия полностью

– Господин позволит снять с госпожи Феодоры мерку?

– Разумеется, разумеется! – закивал Марин.

Флорина поджала губы, но ничего не сказала. Феодора удивленно воззрилась на гостей.

– Мерку?!

– Не пугайся, госпожа Феодора, – улыбнулся второй гость, высокий красивый мужчина лет сорока, доставая из сумки у пояса измерительную ленту. – Мы тебя не обидим. Государь император желает устроить выбор невесты для своего сына, и мы должны собрать подходящих для этого девушек… Твоя красота несравненна! Но мы должны посмотреть, насколько в тебе всё соответствует… ты понимаешь, госпожа? Рост, размер стопы…

– Да-да, – проговорила ошеломленная Феодора, – конечно… Я понимаю…

Когда все нужные мерки были сняты и сличены с записанными на листе пергамента в руках у третьего протоспафария, посланцы василевса вновь переглянулись и высокий, обратившись к Марину, сказал, свертывая измерительную ленту:

– Твоя дочь, господин, подходит совершенно! Итак, мы объявляем вам волю августейшего императора: не позже чем через десять дней после Пасхи госпожа Феодора должна быть доставлена в Священный дворец.

Наконец, получив последние напутствия от матери, собиравшейся приехать в столицу неделей позже, от отца, который должен был прибыть туда в случае, если «так или иначе решится дело со свадьбой» – никто не сомневался, что Феодора скоро выйдет замуж, если не за сына императора, то за кого-нибудь еще «подходящего», – и от брата, который заговорщицки подмигнул ей на прощанье и пожелал «покорить царственного Париса», девушка в сопровождении слуг и горничных отправилась в Константинополь. Но по дороге ей предстояло заехать в Никомидию – мать строго-настрого наказала дочери посетить тамошнего затворника Исаию, уже много лет жившего в высокой каменной башне и прославившегося прозорливостью и исцелениями больных, и попросить его молитв и благословения.

– Красота красотой, – сказала Флорина сурово, – но «если Господь не построит дом, всуе трудятся строящие его»! Если Бог не соблаговолит, то будь ты хоть какой красавицей, всё равно тебя не выберут. Помни об этом и не забывай молиться, чтобы Господь сотворил с нами угодное Ему!

Но Феодоре хотелось, чтобы Господь сотворил с нею угодное ей. А ей очень хотелось, чтоб ее выбрали! Она и не замечала, как поэтическое настроение, так долго владевшее ею, мечты о любви, о муже-герое вроде Гектора, всё больше уступали место тщеславию: шутка ли – быть признанной самой красивой девушкой Империи и стать женой императорского сына! Раньше не желавшая выходить даже за тех, с кем имела возможность пообщаться, потому что они ей не нравились, теперь она страстно желала стать женой юноши, которого никогда не видела и о котором почти ничего не знала. Девушке представлялось, что царственный жених просто обязан оказаться именно таким, каким ей воображался ее идеал, и будет любить ее так, как это описывалось в ее любимых стихах, – и, конечно, она его тоже… Пришел час яблоку упасть с ветки – и кому же еще, как не будущему императору протянуть к нему руку!

Дорога изрядно утомила ее, и когда, наконец, впереди показались стены и башни Никомидии, она облегченно вздохнула, но тут же сердце ее тревожно забилось: отшельник! ведь он прозорлив… Что, если он уже знает, выберут ее или нет?.. Что, если нет?.. Ей вспомнился разговор с братом. А если ее и правда выберут, а она… не сможет любить жениха так, как ей хотелось полюбить?.. Эти мысли окончательно обессилили ее, и, когда повозка остановилась у сложенной из огромных камней башни, где жил отшельник, девушка некоторое время сидела, не шевелясь, прежде чем решилась сойти. Тут взорам Феодоры предстало зрелище, почти ее напугавшее. У на большой лужайке толпился народ в ожидании, что затворник появится в оконце башни и благословит всех: больные с трясущимися головами, хромые, одноногие или скрюченные, женщины с изможденными лицами, некоторые с детьми на руках, беспрестанно кашлявшая девушка, мужчина с рукой, замотанной тряпками с проступавшими пятнами крови, юноша с перевязанной головой…

«И как же я буду? – подумала Феодора. – Наверх к нему, значит, женщины не ходят, да и из мужчин только избранные… – это она знала от матери. – Что же я тут, должна буду при всех просить его помолиться, чтоб меня выбрали?!.. Нет, это невозможно! Или просто он всех благословит разом, ну, и меня, и это всё? Стоило ради этого сюда ехать!.. Правда, он еще сам может спуститься вниз, вон в ту пристройку, должно быть… Только разве ж он меня туда пригласит? Это ведь для… избранных! А если он прозорливец, то… прочтет мои мысли и, пожалуй, решит, что я… недостаточно благочестива… и не станет молиться за меня… А может, еще будет молиться, чтоб меня не выбрали?!..» Тут она вдруг заметила, что стоявшие чуть в стороне от остального убогого люда двое богато одетых мужчин лет тридцати смотрят на нее во все глаза, и ей окончательно захотелось сбежать, не дожидаясь никакого благословения от затворника. Она уже повернулась, чтобы сесть обратно в повозку, как вдруг по толпе пронесся вздох, и все наперебой заголосили:

– Отец святой, благослови!