Читаем Избранное полностью

— Одушевленный мир — это… Он движется! Делаешь, что хочешь. Пьешь, ешь, женишься. — Он потрепал по плечу жениха.

— Одиннадцать! — сказал барабанщик.

Теперь уже все гости, даже самые большие скептики, поверили. А Петре все пил и говорил так, будто и не притрагивался к вину.

— Я, если захочу, — сказал Петре, — могу все цепи в деревне разорвать.

В пятницу вечером Мезат во время представления рвал цепи, и теперь никто не сомневался, что Петре говорит правду.

— Без всякого обмана! — сказал Петре и хотел объяснить, что Мезат, когда рвет цепи, мошенничает. Но раздумал, решив, что это их секрет и, если народ узнает, что они обманщики, никто не будет принимать их всерьез. В эту минуту он был искренне убежден, что может разорвать любую цепь. Руки у него так и чесались, и с теплом, которое разливалось по ним, прибавлялось силы.

— Четырнадцать! — услышал он и посмотрел на барабанщика — почему тот орет, как дурак, «четырнадцать»?

— Послушай, остановись! — подтолкнул его Савел. — Пошли домой, завтра приедет Мезат.

— Подумаешь! — сказал Петре. — Да он должен кланяться тебе в ноги: ты больше артист, чем он! Это Савел Пэтуляну, — сказал он спокойно, — вы еще услышите его имя. Савел Пэтуляну — самый великий румынский артист. В «Гамлете»…

— Восемнадцать!

Жених раскачивался из стороны в сторону и кружился вокруг невесты. Стаканы вертелись и плясали по столу. Савел как-то чудовищно скривился. У отца жениха рот растянулся до ушей, можно было пересчитать все его зубы. И Петре начал считать их, но, дойдя до пяти, спутался, потому что услышал:

— Девятнадцать! — И было непонятно, он ли сам досчитал до девятнадцати или кто-нибудь другой.

Его затошнило. Воздуху в комнате стало мало, а люди почему-то не собирались открывать окна. На мгновение Петре осознал, что́ происходит, и решил отказаться от следующего стакана, но чернявый у двери напоминал ему Антонио.

— Двадцать!

Сдаваться нельзя, чтобы его не осмеяли на глазах у Антонио. Публика всегда остается публикой, она не должна всего знать. «Артист должен держаться с достоинством», — говорил ему Антонио. Но вот странно: там уже не было Антонио, чернявый у двери оказался подростком, и он молчал. «Нельзя выставлять себя на посмешище», — снова послышался ему голос Антонио.

— Да, но Антонио умер! — произнес он вслух и засмеялся. И, так как люди не понимали, что он хотел сказать, Петре одним духом выпил еще стакан и продолжал: — Антонио был самый замечательный жонглер Европы. Он, он… он мог выпить за один присест сто стаканов вина!

Среди гостей пронесся шепот.

— Двадцать четыре тоже неплохо! — сказал отец жениха.

Голова стала тяжелая, точно каменная глыба, и клонилась на сторону. «Нет, — встрепенулся Петре. — Антонио разгуливал по городу, заложив руки за спину».

— Двадцать три!.. Двадцать четыре!

Барабан забарабанил марш, и кларнеты взяли такую ноту, что, казалось, вот-вот погаснут лампы. Жених хлопал в ладоши — это было как в школе, когда раздают награды и ученики аплодируют вместе с учителем. Савел позеленел, как мертвец.

— А теперь доброго вам здоровья и многие лета! — Петре взял в руки еще один стакан. — Чтобы дети у вас были хорошие! — сказал он и опорожнил его.

— Привет вам! — и он раскланялся. — Мы уходим, завтра у нас спектакль… Прошу нас извинить. Мы вас приветствуем! — сказал он и направился к двери, прямой, как шест, и мертвецки пьяный.

Савел принес отцу жениха извинения, что они уходят, так как завтра у них спектакль, и вышел вслед за Петре.

— Привет! — крикнул Петре уже на дворе, размахивая своей гигантской шляпой. Теперь он обращался к женщинам, хлопотавшим на кухне.

Держась все так же прямо, он распахнул ворота, но, едва ступив на дорогу, рухнул, точно в яму провалился. И тут же заснул.

12

Он лежал неподвижно, вытянувшись, и Савел напрасно тряс его и бил по щекам. Нести его Савел не смог: Петре был тяжелый, как мертвец, и соскальзывал наземь. Пришлось оттащить его подальше от дома, где справляли свадьбу, чтоб не увидел кто-нибудь из гостей.

— Ну вставай же, дурень!

Петре только похрапывал, увещевания Савела пропадали даром. Оставаться на улице было невозможно. Лаяли собаки, Савел еще раз попытался взвалить его, как мешок, на плечи, но не тут-то было — Петре оказался слишком тяжел. Делать нечего, пришлось взять его за ноги и волочить по земле, как бревно. Во дворах заливались разъяренные собаки. Холодно сверкали звезды, и, обернувшись, Савел мог видеть, как Петре, распростертый на спине, оставлял извилистый след в дорожной пыли. Несколько раз Петре задевал за камни, но по-прежнему не приходил в себя.

Вдова, увидев их, перекрестилась, а потом рассмеялась.

— Ты, парень, как в оглобли впрягся.

— Он напился первый раз в жизни, — зашептал Савел, словно кто-нибудь мог его услышать, — Как бы чего не случилось…

— Засунь ему пальцы в рот…

Не помогло — Петре ни капельки не стошнило. Савел давал ему нюхать лук и уксус. Ничего. Петре спал точно убитый и как будто даже не дышал.

— Как бы не помер, — волновался Савел.

— А ты, парень, дай ему конского навозу, вот увидишь — подпрыгнет, как заяц, — посоветовала крестьянка.