Читаем Избранное полностью

— Ну чего тебе? — сердито откликнулся Петре.

— Ведь ты мой друг, а я умираю…

— Я тебе не друг, коли ты разнюнился, как баба.

— Нет, ты мне друг, и я прошу тебя: если я умру, пусть у тебя родится сын, и ты назови его в память обо мне Савелом. Расти его, воспитывай, и чтоб он непременно стал артистом…

— А если окажется остолопом, что тогда?

— Ты не успокаивайся, пока он не станет великим артистом. Пусть он играет в настоящем театре, на настоящей сцене. Ведь Мезат не артист. Знаешь, Петре, я слышал, как он ругал публику, честное слово, слышал. Ну скажи, разве можно ругать людей, которые тебе аплодируют? Скажи, Петре!

— Ладно! Ты только справься с болезнью. А как выздоровеешь, доберемся мы до Бухареста. Что, думаешь, не доберемся? И там на афише огромными буквами будет написано «Гамлет». И после «Гамлета» — двоеточие. А после двоеточия внизу тоже крупными буквами: «Савел Пэтуляну».

— Петре, ты меня обманываешь. Видишь, я сохну, я умираю…

— Слушай, ну как ты можешь умереть? Ты ведь еще молодой! Разве такие молодые умирают? — засмеялся Петре.

— Гамлет — самая великая роль на свете, Петре… Это король, который не может жить… И любовь, которая… Только мне уже не доведется, я знаю…

— Брось, Савел, ты не умрешь, не так просто от тебя отделаться…

10

Только летом, когда Савел стал ходить, покачиваясь, точно былинка на ветру, Петре решился сказать ему:

— Слава богу, что ты жив остался, а то уж мне было за тебя боязно. Ну, думаю, парень совсем плох. Хорошо, что ты эту ерунду из головы выбросил, а то вид у тебя был такой, да и настроение тоже, будто ты уже одной ногой в могиле…

— Ну, разве от простуды умирают? — слабо улыбнулся Савел. — Ты это сдуру напугался!

Но потом он сознался, что и сам натерпелся страху.

— Не то чтобы что-нибудь у меня болело, нет, не болело ничего, а только земля подо мной колебалась… И страшно было, потому что я понимал, что ничего не могу сделать. Вы вот около меня убиваетесь, а я ничего, ну, просто ничего не могу сделать. Это и есть самое ужасное, когда ничего не можешь сделать. Потому я и напугался. И стал, как дурак, думать… Теперь-то я знаю, что был дураком, но тогда…

Они шли следом за повозкой, ступая босыми ногами по теплой пыли, и им было весело. Ноги в пыли согревались. В центре деревни, прямо посреди дороги, толпился народ. Мезат остановил невдалеке повозку и сделал ребятам знак подойти. Нельзя было упускать такого случая. Они тут же принялись разрисовывать друг другу лица и делали это с удивительной быстротой и ловкостью.

Мезат отправился в примарию, чтобы получить разрешение. Дорина стояла, опершись на колесо, и улыбалась, а они вскочили на лошадей и двинулись к толпе…

Как из-под земли выросли ребятишки. Петре недавно научился стоять на руках прямо на лошади и сейчас демонстрировал свое искусства; одновременно он разговаривал с Савелом. Но люди скользили по ним взглядами и совсем не удивлялись. Толпа спускалась к центру села, туда, где стоял высокий каменный памятник. В этой отчаянной толкотне, в этом гомоне ничего нельзя было разобрать; голоса Петре и Савела, их выкрики потонули в невообразимом шуме. Петре придержал коня, спрашивая друга взглядом, что делать.

С холма спустилась пролетка, люди расступились, точно распахнулись подряд сто ворот, и пролетка, пройдя сквозь толпу, остановилась около памятника. Савелу и Петре с лошадей было видно, как вышел из нее человек, одетый в черное. Около него образовался широкий круг — может быть, для того, чтобы люди лучше разглядели его, Петре показалось, что человек похож на майского жука. На нем был фрак, как у Антонио, но сам человек был толстый и коротконогий.

— Здравствуйте, люди добрые! — сказал он.

— Бог в помощь!

— Доброго вам здоровья, господин волостной старшина!

Из пролетки вышла дама с зонтиком от солнца в руках.

— Здравствуйте, люди добрые! — сказала она.

— Целуем ручки, барыня…

Петре состроил Савелу рожу и пожал плечами. Волостной старшина здоровался с крестьянами за руку, а дама тоже поздоровалась за руку с теми, кто стоял поближе.

— Как поживаете, люди добрые? — спросил волостной старшина.

— Благодарствуйте, помаленьку.

— А зачем собрались, люди добрые? — услышал Петре низкий голос, слишком низкий для этого маленького человека.

— Землю хотим делить…

— Землю хотим делить…

— Землю делить!..

— Землю делить!..

— Да разве вы ее не разделили, люди добрые?! — удивился маленький человек.

— Нет.

— Ну, тогда что ж вы стоите? Делите ее, только оставьте и госпоже ее часть, которая ей всегда принадлежала.

Петре начал смеяться и заразил своим смехом Савела; ему казалось, будто он попал на ярмарку или будто Джорджикэ надел фрак Антонио и вышел на середину арены развлекать публику. Петре никак не мог остановиться, он смеялся как сумасшедший, и несколько человек, взглянув на него, тоже почему-то рассмеялись. Может быть, потому, что до тех пор никто не обращал на них внимания. Петре смеялся и думал, как он приготовит новый номер: выйдет на арену во фраке и скажет: здравствуйте, люди добрые!