Читаем Избранное полностью

Но вдруг он перестал смеяться, и Савел перестал: дама плакала. Она села в пролетку и заплакала, и они с Савелом не могли понять, почему она плачет. Они внимательнее пригляделись к волостному старшине и внезапно поняли, что он нисколько не напоминает Джорджикэ. И вовсе все это было не смешно. Человек говорил, взвешивая каждое слово. Может быть, потому, что ему было страшно, голос его словно дрожал, а он делал вид, что чувствует себя прекрасно. Но чего он боялся — не поняли ни Петре, ни Савел. Ведь здесь не было таких бунтовщиков, как Гарофицэ. И почему это барыня тихонько всхлипывала, точно девушка, стыдливо пряча нос в платочек. Они еще раз посмотрели на барыню: она не притворялась.

— Больная она, что ли? — спросил Петре долговязого парня в черной барашковой шапке.

— Какая там больная, — сказал парень. — С чего ей быть больной?

— Она одинока, — донесся голос волостного старшины, — единственный сын ее погиб на фронте…

— На русском фронте, — подсказал дылда.

— Ее мальчик погиб на фронте, — повторил волостной старшина.

— Что ж, тогда и ей дадим земли, — сказал дылда.

Пролетка тронулась, и Петре снова, уже вблизи, увидел барыню: она была красивая и плакала. Но слезы ее испугали Петре: эта женщина плакала о земле, она плакала потому, что боялась ее потерять. О своем сыне она плакала бы по-другому.

— Почему она не плачет у себя дома? — возмутился долговязый. — Ух, черт возьми, такого я еще никогда не видывал! Просто ни стыда ни совести у нее нет! Что здесь ей, цирк, что ли? Почему мы-то никогда не плачем? Плакали мы когда-нибудь, а? Плакали?..

11

Война ушла прочь из страны, но не кончилась. Люди привыкли получать самые разные письма. Каждый день в деревню приходила какая-нибудь весточка или возвращался кто-нибудь с фронта раненый, а то и целый-невредимый, отпущенный на побывку. И люди ничему уже не удивлялись. Они занимались своими повседневными делами, но мысли их были далеко, на чужбине. Дома все шло своим чередом. Пахали, собирали урожай, сеяли. Подростки ходили по вечерам к девушкам и дрожали у ворот, побаиваясь собак. Каких-нибудь сопляков стали считать взрослыми парнями, и они уже выходили на хору и женились — ведь старше их в деревне никого не было, все ушли на войну. А девушкам все равно хотелось выйти замуж, взять хозяина в дом — не пропадать же приданому и не оставаться же им старыми девами! Вот они и гонялись за подростками и, дабы приворожить их, не жали им по вечерам руку, «чтоб не болела», а кормили их яблоками да орехами. Те же, кто похитрее, раздобывала даже конфеты. И выходили замуж. В деревне было много молодых девушек, какой же смысл ждать, да и чего ждать? Мужчин стало мало, а пока вырастут другие, глядишь, и жизнь пройдет.

В скорняцкое село Стына Микэ цирк приехал в пятницу и тут же дал представление — большую программу, как было объявлено. Савел уже поправился, и Мезату хотелось показать здесь все, что они умели. Село было богатое. Скорняки зарабатывали много. С землей не очень-то возились — ленивы были; целый день кроили да шили безрукавки и тулупчики, и все село пропахло овчиной, дубленой кожей и гнилью. Скорняки были народ важный, ходили зимой и летом в островерхих барашковых шапках, в два раза более высоких, чем в других деревнях, и оттого казались выше ростом, чем другие люди в округе. Жен они посылали работать в поле, а сами, когда нечего было кроить, дулись в карты. Впрочем, дел у них хватало и теперь, когда многие мужчины ушли на войну. Женщины заказывали для себя душегрейки, вышитые цветами, а для детей — барашковые шапки. А девушки просто умирали по тулупчикам с рукавами, расшитыми зелеными и черными нитками. Всем девушкам хотелось выйти замуж, и им необходимы были такие тулупчики — «чтоб не мерзнуть на гулянье».

В субботу утром, когда Мезат с Дориной уехали в город, чтоб купить грим и продлить срок разрешения, Петре и Савел, остановившиеся в доме у пожилой вдовы, вышли на улицу прогуляться. Они шли, заложив руки за спину, как это делали Антонио и Джорджикэ, фланируя по их городку. Когда их пригласили на свадьбу, они не долго думая вернулись домой к вдове, надели красивые цветастые рубахи, в которых выступали, и вечером явились на торжество. Дом, где играли свадьбу, они отыскали быстро, не пришлось даже спрашивать: во дворе какой-то старик бил в барабан так громко, что слышно было на все село. И то сказать, свадьбу и похороны всегда найти легко, можно и не спрашивать: иди туда, куда зовет тебя барабан.

Перед ними в дом вошел, покачиваясь, какой-то пьянчуга. Петре решил держаться за ним; передав Савелу широкополую шляпу, взятую у Мезата, он встал на руки и попросил Савела надеть ему шляпу на левую ногу. Гости, увидев, что он идет на руках, качаясь, как только что появившийся пьяница, перестали танцевать и, смеясь, окружили его. Петре шевелил левой ногой, и шляпа вертелась, кренясь то в одну, то в другую сторону, чуть не падая. А пьянчуга разглядывал себя, не понимая, над чем люди смеются. Эка невидаль — пьяный на свадьбе! Вот трезвому тут делать нечего!