Первым проснулся Эдондурат. Он был так высок, что, встав во весь рост, пробил в небе головой дыру, и из нее посыпался снег. Он увидел, что другие люди начали шевелиться, испугался и убил одного за другим ударами своего кулака. Так он убил тридцать шесть человек. Но один из них, предпоследний, успел убежать. Звали его Хахарат. Он убежал далеко, через ледяную равнину и через страны земли. Эдондурат бежал за ним, наконец догнал его и свалил за землю ударом кулака. Хахарат умер. Тогда Эдондурат вернулся к месту своего рождения на Льду Гобрин, где лежали тела остальных людей, кроме самого последнего, который убежал, когда Эдондурат гнался за Хахаратом.

Эдондурат построил дом из замерзших тел своих братьев и, сидя в этом доме, ждал возвращения последнего человека. Каждый день один из убитых спрашивал: «Горит ли он? Горит ли он?» А все остальные трупы отвечали ему своими замерзшими языками: «Нет, нет!» Тогда Эдондурат во сне вошел в кеммер, и метался, и говорил во сне громким голосом, а когда он проснулся, все трупы говорили: «Он горит! Он горит!» Последний, оставшийся в живых младший брат услышал их и вошел в дом, сложенный из мертвых тел, и там совокупился с Эдондуратом. И от этих двоих родились все люди, они вышли из его лона. Имя второго, младшего брата, отца всех людей, неизвестно.

Каждый из их детей обладал частицей тьмы, которая ходила за ним всюду на протяжении дня. Эдондурат спросил: «Почему за моими сыновьями ходит тьма?» Его кеммеринг ответил ему: «Потому что они родились в доме из мертвых тел». Поэтому теперь смерть ходит за ними, следуя за каждым их шагом. Они находятся в середине времени. В начале его было солнце и лед и не было тьмы. В конце, когда нас уже не будет, солнце поглотит само себя, и тьма поглотит свет, и не будет ничего, только лед и тьма.

18. На льду

Временами, когда мне случается засыпать в темной и тихой комнате, меня посещают прекрасные и дорогие моему сердцу видения. Над моим лицом снова наклоняется стенка палатки, невидимая, зато слышимая наклонная плоскость тихого отзвука — это шелест гонимого ветром снега. Темно. Световое излучение нагретого воздуха исходит из невидимого центра, как из сердца тепла. Легкая сырость и ограничивающая движения теснота спальника, шорох снега, едва слышное дыхание спящего Эстравена — и темнота. Больше ничего. Мы вдвоем здесь, внутри палатки, в нашем хрупком убежище, в середине всего. А снаружи, как всегда, распростерся необъятный мрак, холод и одиночество смерти.

Засыпая в эти счастливые мгновения, я с необыкновенной ясностью понимаю, где была самая главная минута моей жизни — в том времени, в моем прошлом, в ушедшем, но не пропавшем — та вечно продолжающаяся минута, сердце тепла.

Я отнюдь не утверждаю, что был счастлив в те недели, когда мы волокли санки через ледник в самом центре зимы. Я был голоден, измучен, часто раздражен, и чем дольше это продолжалось, тем было хуже. Тогда я не чувствовал себя счастливым. Понятие счастья для меня всегда было связано с разумом, и только с помощью разума можно добиться, достичь счастья. Я же обрел нечто, чего нельзя заслужить добросовестным и неустанным трудом, нечто, чего нельзя удержать и сохранить; нечто, что не всегда удается узнать, когда мы с ним встречаемся. Я имею в виду радость.

Я всегда просыпался первым, обычно перед самым рассветом. Мой обмен веществ по всем параметрам несколько превышал гетенскую норму, так же, как мой рост и вес несколько превосходили средние гетенские показатели. Эстравен скрупулезно учел разницу при расчете пищевых рационов с точностью добросовестного исследователя или дотошностью хорошей домашней хозяйки, в зависимости от того, с какой точки зрения на это смотреть, и с самого начала путешествия я получал на несколько дециграммов еды ежедневно больше, чем он. Мои протесты на несправедливость такого распределения были опровергнуты очевидной и неоспоримой справедливостью этого неравенства. Независимо от принципа разделения порции все равно были маленькими. Я был голоден, постоянно голоден. И с каждым днем — все голоднее. Голод заставлял меня просыпаться так рано.