Читаем Инженеры Кольца полностью

Около полудня мы останавливались и, если ветер был очень сильный, вырезали из снега несколько блоков-кирпичей, чтобы поставить из них защитную стенку. Потом мы разогревали воду, чтобы размочить кубики гичи-мичи, выпивали горячую воду, иногда слегка подслащенную, снова надевали упряжь и шли дальше.

Мы редко разговаривали во время пути или во время нашего полуденного завтрака, потому что губы у нас потрескались, а во-вторых, стоило только открыть рот, холод проникал внутрь, вызывая боль в зубах, в гортани и легких. Рот следовало держать закрытыми дышать только носом, во всяком случае тогда, когда температура падала до двадцати-тридцати градусов ниже нуля. Если же она падала еще ниже, весь процесс дыхания усложнялся еще сильнее из-за того, что выдыхаемый воздух быстро замерзал, ноздри могли смерзнуться совершенно, и тогда, чтобы не задохнуться, человек делал вдох ртом — и его легкие оказывались набитыми бритвами и иголками.

При определенных погодных условиях — температуре и влажности воздуха, силе ветра — наше дыхание, вернее, выдыхаемый воздух, мгновенно замерзая, издавал легкий треск, как далекий фейерверк, и рассыпался облачком ледяных кристалликов. Каждый выдох был маленькой снежной бурей.

Мы шли, пока у нас хватало сил или пока не начинало темнеть. Тогда мы разбивали палатку, закрепляли колышками санки, если ночью ожидалась снежная буря, и укладывались спать. Обычно мы шли одиннадцать-двенадцать часов в день, проходя от десяти с лишним до двадцати с лишним километров.

Нельзя сказать, чтобы это был хороший темп, но условия перехода нам отнюдь не благоприятствовали. Снежный покров редко был подходящим как для лыж, так и для полозьев саней. Когда снег был легким и пушистым, рыхлым, каким обычно бывает свежевыпавший снег, тогда санки двигались скорее в снегу, чем по снегу. Когда поверхность снега слегка твердела, мы на лыжах шли беспрепятственно, а санки проваливались, из-за чего нас беспрестанно дергало назад. Когда же снежный покров был плотным, его зачастую покрывали снежные и высокие заструги, иногда достигающие высоты полутора метров. Тогда нам приходилось перетаскивать санки через каждый острый, как нож, либо причудливо вырезанный край этих наносов, спускать санки вниз и втаскивать их на очередной заструг, потому что все они, как мне казалось, громоздились поперек нашей дороги. Ледяное плоскогорье Гобрин представлялось мне раньше как одна плоская поверхность, как замерзшее озеро, однако на протяжении многих сотен километров оно было похоже скорее на внезапно замерзшее бурное море.

Каждый вечер надо было разбивать лагерь, тщательно все укреплять и укрывать от снега, долго очищать и вытряхивать одежду от снега и так далее и тому подобное. Работа эта была довольно скучной и однообразной. Временами она казалась мне вообще бесполезной и не стоящей тех усилий, которые на нее приходилось затрачивать. К этому времени мы были уже такими уставшими, было уже так поздно и так холодно, что проще было бы просто лечь спать в спальниках под укрытием саней и не морочить себе голову установкой палатки. Я хорошо помню, как очевидна казалась мне иногда вечером эта истина и какую острую неприязнь вызывало у меня педантичное и тираническое упорство моего товарища, делающего все это, и делающего все это пунктуально и добросовестно. В такие минуты я ненавидел его ненавистью, порождаемой смертью, которой было переполнено мое сердце. Я ненавидел эти суровые, настойчивые и изобретательные распоряжения, которыми он донимал меня во имя жизни.

Когда все было сделано, мы могли войти в палатку, и тогда почти сразу же тепло печурки создавало привычную уютную атмосферу. Нас окружало со всех сторон нечто непередаваемо прекрасное: тепло. Холод и смерть оставались снаружи.

Ненависть и неприязнь тоже оставались снаружи. Мы ели, и мы пили. После еды мы разговаривали. Если мороз был уж очень силен, даже великолепная изоляция палатки оказывалась недостаточной, и тогда мы придвигали свои спальники как можно ближе к печурке. Внутренняя стенка палатки покрывалась тонким серебристым налетом инея. Когда приходилось открывать шлюз, в палатку врывалось ледяное дыхание зимы, которое мгновенно наполняло всю палатку клубящимся туманом, состоящим из мельчайших кристалликов льда. Когда снаружи бесновалась вьюга, длинные иглы морозного воздуха проникали через вентиляционные отверстия, несмотря на все их хитроумное устройство, которое должно было предотвращать попадание внутрь холодного воздуха, и воздух в палатке наполнялся невидимой снежной пылью. В такие ночи за стенками палатки стоял невероятный шум и вой беснующегося ветра и нам приходилось кричать друг другу прямо в ухо, чтобы услышать слова собеседника. Иногда ночи были тихими — тихими той тишиной, которая могла царить во вселенной до того, как начали создаваться звезды, или же той тишиной, которая воцарится в мире, когда перестанет существовать все сущее.