Читаем Империи песка полностью

Он помнил благоговейный восторг, охвативший его в первую ночь, проведенную в пустыне, прозрачный воздух и ярчайшую паутину звезд. Живя в Париже, Мусса никогда не видел небо таким. Там смотреть на звезды мешали слишком яркие огни города. Да, те огни… Прошло шесть долгих лет с тех пор, как он в последний раз видел их. А может, прошло уже семь или даже восемь лет? Здесь годы бежали друг за другом, время потеряло свою значимость, и иногда Мусса вообще не замечал, как оно течет. А Париж – это что-то очень давнее. Он был счастлив в пустыне, но порой его тянуло вернуться в город своего детства и посмотреть, как тот выглядит сейчас. Мусса многое помнил; плохое казалось уже не столь плохим, а хорошее стало еще лучше. Но чем дальше, тем труднее становилось ему вспоминать парижскую жизнь. Как бы он ни старался удержать воспоминания, эти сокровища прошлого постепенно тускнели. Забывались подробности, размывались лица людей. Некоторых он уже не мог мысленно представить. Мусса закрывал глаза и пробовал оживить в памяти лица Поля, Гаскона и тети Элизабет, но это получалось не всегда. Подобные неудачи наполняли его сильным беспокойством. Могло показаться, будто ему наплевать на свою прошлую жизнь. А ему было вовсе не наплевать, о чем он упрямо себе твердил. Мусса не хотел предавать детские воспоминания, не хотел окончательно потерять связь с той жизнью. Он попросил у марабута бумаги и кусочками древесного угля нарисовал отца. Рисунки получились грубыми, однако помогали ему вспоминать. Мусса тысячу раз давал себе обещание: даже если потускнеют все прочие лица из его воспоминаний, даже если он забудет, как выглядели те или иные места, он никогда не позволит себе забыть лицо отца. Аккуратно сложенные листы с рисунками Мусса хранил в кожаной сумке, висевшей у него на шее. По вечерам у костра он доставал рисунки и смотрел. От многочисленных сгибаний и разгибаний рисунки размазывались, и тогда Мусса рисовал новые.

Как-то зимой на песчаных просторах близ Амгида Мусса заметил одинокую гадюку и позвал своего раба Люфти.

– Смотри, там… – возбужденно начал Мусса и осекся.

Он забыл слово, обозначавшее эту змею по-французски, а слова на тамашеке вообще не знал. Открытие шокировало его. Весь остаток зимы Мусса мысленно произносил французские слова, обозначавшие все, что попадалось ему на глаза.

Думал он на обоих языках, но все чаще и чаще на тамашеке. Мусса боролся с этим, но не мог остановить медленное замещение французского языка туарегским. В его нынешнем окружении говорить по-французски было не с кем, кроме матери, которую теперь он видел редко, поскольку взрослел и все чаще ездил в составе отрядов по пустынным лагерям. Мусса спрашивал своих туарегских сверстников, хотят ли они научиться французскому, однако никто из его друзей не видел пользы в изучении варварского языка. Пришлось довольствоваться обучением Люфти. Тот восторженно и внимательно слушал речи хозяина на иностранном языке, но сам так ничему и не научился.

Мусса тосковал по Полю. Поначалу эта тоска была жгучей, но со временем притупилась. Интересно, вспоминал ли о нем Поль по ночам, когда не спалось? Может, двоюродный брат и сейчас не спит и смотрит на звезду, которая сияет над головой Муссы? А ощущает ли он тот же ветер, что дует Муссе в лицо? Мусса написал Полю пару десятков писем. Эти письма он передавал хозяевам караванов с просьбой отправить, когда караван достигнет побережья. И ни одного письма в ответ. Поль мог погибнуть во время войны. Пруссаки могли сжечь шато вместе с обитателями. У тех же хозяев караванов Мусса спрашивал о новостях из Франции. Но эти люди знали только пути движения своих караванов и стоимость рабов в Танжере. Они передавали слухи о чуме на юге, где живет чернокожий народ хауса. Они могли рассказать о новых налогах, установленных беем Константины, и о бунтах в Триполитании. Некоторые из них знали по шесть языков и прекрасно ориентировались на местности в пределах тысячи лиг. Но о Франции и ее войнах караванщики знали мало, а интереса к тамошним событиям проявляли еще меньше.

Так со временем весь внешний мир словно перестал существовать.